PROINTELLEKT
PROINTELLEKT

Отрешенный

Автор: Александр Потемкин

Издательство: Издательский Дом "ПоРог", 2004

Редактор: Наталья Егорова

Сумятица, царящая в душах русских людей на рубеже веков, - вот главная тема рассказов А.Потемкина.

Отрешенный

Филипп Юрьевич Проклов жадно курил, делая частые глубокие затяжки. Сигарета беспощадно жгла его худые, желтые от никотина, длинные пальцы, но молодой человек не замечал этого, не чувствовал колючей боли. Впрочем, до того ли ему было!

Комната, которую он снимал в ветхом трехэтажном доме на Садовой улице, у беззубой, усатой, почти глухой еврейки, была слабо освещена. Настолько слабо, что постороннему, случайно попавшему сейчас сюда в эту грошовую комнатенку, напоминавшую скорее заброшенный чулан, нежели жилое помещение, было бы трудно разглядеть его скомканную фигуру на старом протертом диване, заостренные черты его бледного, вернее, болезненно-бледного, страдальческого лица; его волосы – черные, жесткие,  гладкие, его воспаленные с краснецой голубые глаза, большие, странные, изменчивые и в этом полумраке определенно сумасшедшие. Трудно было бы разглядеть зеленую окисленную медную миску, стоявшую рядом с ним на венском стуле, вплотную придвинутом к дивану, в которой перемешались окурки, обгоревшие спички, осколки  тонкого стекла, и куски ваты. Вряд ли кто-нибудь разглядел бы названия и фамилии авторов книг, беспорядочно разбросанных на узком, облезшем подоконнике, одежду, развешанную на створках открытого старенького шкафа, скудную домашнюю утварь, липкую, пыльную, пропитанную горьким запахом «Примы».

Молодой человек бросил окурок в миску, примял его, тщательно потер нос, прощупал пульс, подтянул к подбородку старое ватное одеяло, уставился безразличным отсутствующим взглядом в потолок и, лицо его приняло выражение полнейшей отрешенности.

Ум Проклова, доведенный сейчас до высшей точки своего уродливого воспаления, продолжал фантасмагорическую, полную абсурда  работу.  Из этого душного августовского вечера молодой москвич переселялся в свое, только для собственной капризной надобности  придуманное место, где по теперешнему обыкновению и устоявшейся привычке проводил свободное время. Точно определить, где в такие минуты пребывал постоялец убогого жилища, представляется весьма затруднительным. Впрочем, сам Филипп Юрьевич не очень любил и почти никогда об этом своем закутке никому ни разу не рассказывал. Однако, если попытаться по крупицам воссоздать местопребывание молодого москвича, можно было бы предположить, что находился он, конечно, в каком-то неопределенном пространстве, и ведь именно в пространстве,  потому что, как правило, ничего под собой он никогда не ощущал, а значит, витал, носился и парил неизвестно где. Впрочем, сам Проклов всем своим существом совершенно безошибочно узнавал это место, которое для порядка прозвал «Фавором». И стоило Филиппу Юрьевичу переселиться на свой «Фавор», как тут же он все начисто и основательно забывал, ну абсолютно все, о чем размышлял, о чем постоянно спорил в кругу своих знакомых, над чем ломал голову, что старался исправить и переделать на  собственный манер и лад. Именно там это странное  пространство творило с молодым человеком престранные, порой даже уродливые, вещи. Нy разве не уродством можно было бы назвать его страстное, неодолимое желание перенести анус в пятку или не менее болезненное стремление вытянуть себя до самых непозволительных размеров, чтобы удобнее подпирать небесные тела, стряхивать с ресниц метеоритную пыль, заглядывать в черные дыры вселенной …  Больше всего в такие минуты молодому человеку было по душе и по сердцу все самое бесконечное и нескончаемое. Именно в силу этого обстоятельства то, что с ним происходило на «Фаворе», вернее, почти все  эти его фантазии, игры воспаленного ума, протекали вне времени, словно подчиняясь циферблату Дали. И в самом существе каждого из этих наворачивающихся на сознание образов неизменно мелькал, присутствовал, жил и страдал его уродливый рассудок, его скомканная фигура, его болезненная личность. Со стороны, конечно, подобные странности Филиппа Юрьевича, как-то видеть и узнавать себя, свое лицо, свой образ в яростном прибое, в веревках заплечных дел мастеров, в протяжных звуках ночных цикад, в неземном сумеречном молчании, более того, во всем этом находить успокоение, очарование, – показались бы совершеннейшей глупостью, недостойной ни мельчайшего внимания. Однако надо было знать сложную мистическую натуру Филиппа Проклова, который до исступления ревностно относился ко всему личному, им самим придуманному и обожаемому. Впрочем, разве только этим?  Слишком много загадочного было еще в его необузданной страсти к воспаленным играм и болезненным превращениям, которые лишь на посторонний взгляд казались ничтожными и уродливыми. Но пожалуй, куда больше таинственного было в самом главном, то есть в самой сути генерального вопроса: из-за чего, по какой надобности, во имя какой цели, каких таких идей и взглядов молодой человек всякий раз затевал   это  свое путешествие «на Фавор».

В какой-то момент произошло то, что почти всегда рано или поздно происходило с Филиппом Прокловым: весь этот сложный, болезненный, абсурдный мир вдруг начинал исчезать. Это происшествие, всегда тяжело переживаемое странным москвичом, означало, что сознание возвращается к нему. Молодой человек напрягся, попытался собрать все свои силы, мобилизовать всю  волю, чтобы воспротивиться этому, захлопнуть, заколотить дверь в мир, столь ненавистный всей его натуре. Однако в его сознании,  неизвестный механик уже начал прокручивать замедленную видеозапись: очереди у Спасского ломбарда, покосившиеся троллейбусы, ползущие по Садовому кольцу, памятники – громоздкие глыбы, вереницы машин и потоки беспорядочно движущихся людей, – все это с каждой минутой становилось все более осязаемым, ясным, превращаясь из зрительных отпечатков в реальность. Наконец, молодой человек снова почувствовал себя лежащим на диване в своей запущенной комнатенке, а за окном шумел и клокотал город.

«Опять, здесь, Господи! – Эта дурная последовательность меня окончательно сведет с ума. Никак не удается изъять из жизни это состояние. Весь этот мир! А ведь как давече было превосходно! Впрочем, –  испуганно спохватился молодой человек, – который теперь час? Ой!, oй!, ой! Вот, еще! Не дай Бог  закроется. Ведь у меня совершенно ничего нет.»

Тут Филипп Юрьевич услышал слабый скрип открывающейся двери и остановил свои голубые, воспаленные с краснецой испуганные глаза на вошедшей старухе. – «Шалом, лентяй! Проснулся? Студент встает и опять бежит? Опять на всю ночь, день, или уже неделю? У меня необыкновенный квартирант, самый уродливый из всех кого я держала! – прошамкала хозяйка, полная еврейка, вот уже несколько лет находящаяся на пенсии. «Вот еще!» - про себя буркнул молодой человек. Он нащупал в медной миске окурок, чиркнул спичкой, прикурил и откинул одеяло. – «Встаешь, вскакиваешь, худоба! Хочешь перекинуться с хозяйкой любезностями? Хочешь сказать, что на кухне пахнет карпом! Запустить в мою сковородку свои костлявые пальцы! Xа, xa, xa! –тут старуха извлекла изо рта остатки какой-то пищи, поднесла их к носу, понюхала, подумала и бросила опять на язык. – Я разрешу, я такая, я добрая! Вставай, иди, присаживайся! Фиш удался, как на Пейсах!  Могу поспорить, что ты не придешь, что кроме чая тебе ничего не нужно, что у тебя уже что-то свое на уме. Ты похож на старого еврея, который так много думал о еде, что у него не хватало ни сил, ни времени принимать пищу. Как тебя только ноги носят? Чай! Чай! Чай! Один только чай! – продолжая ворчать, старуха поплелась на кухню, шлепая обносками домашней обуви. Молодой человек расслышал, как хозяйка наполнила чайник и поставила на плиту кипятить воду. «Щепотку Этого самого, - мелькнуло у Филиппа Юрьевича, – ну хоть совсем чуть-чуть,  Господи. Сейчас же придется вставать, бежать, искать, пока время не ушло, пока есть силенки, пока голова работает».

Молодой москвич вскочил на ноги. Он с трудом натянул на себя джинсы, полувер, кожаный пиджак, обул легкие  сапоги и притаился у двери. Такое количество одежды в теплый, душный вечер нормальному человеку, конечно, показалось бы совершенно неуместным. Одной сорочки было бы вполне достаточно. Но надо было наблюдать болезненный озноб Филиппа Проклова, особенно в моменты, когда у него отсутствовало  Это  самое важное. Впрочем, до того ли было ему сейчас! В дверную щель он легко мог наблюдать за хозяйкой, суетившейся на кухне. Дыхание у него сейчас было поверхностным и учащенным, настойчиво колотилось сердце. Выждав удобный момент, Филипп Юрьевич незаметно прошмыгнул в коридор и выскочил из квартиры. Это, казалось бы, пустяковое дело, потребовало, однако, от молодого человека немалых усилий. На лестничной площадке он отер рукавом  потный лоб, прощупал пульс, подсчитывая в уме быстрые удары, старательно потер нос, закурил и вышел на улицу. Здесь Филипп Проклов огляделся, постоял, подумал, помял сигарету, и словно убедившись в чем-то своем, в чем ему надо было убедиться, быстрыми широкими шагами направился в сторону Тишинского рынка.

Купить бумажную книгу в магазинах:

Купить электронную книгу в магазинах:

КОММЕНТАРИИ

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии