PROINTELLEKT
PROINTELLEKT

ИНСТРУКЦИИ ПО НЕПРИМЕНЕНИЮ

Роман Багдасаров о романе Александра Потемкина "Кабала"

Роман Багдасаров,  25 ноября в 11:40 0 413

В романе «Кабала» имеются два, параллельных сюжета, один из которых разворачивается в виртуальном мире, а второй – в телесном, при чём определить, какой из них более реален трудно. Данное качество, пожалуй, можно считать одним из главных достоинств романа. Приёмы dark-литературы синтезированы в романе с нарко-исповедью (как у Берроуза или Уэлша) и гротеском. Эта взрывная смесь, тем не менее, производит назидательный эффект. Что называется «от противного».

Да-да, несмотря на то, что страницы под завязку наполнены мрачными, подчас шокирующими сценами, при их подаче никогда не упускается из виду нравственная компонента. Мы всегда можем почувствовать интонацию автора, прочесть между строк его моральный вердикт.

Вероятно, чтобы ослабить это впечатление (современные люди плохо выносят, когда им читают нотации), Потемкин постарался максимально отстраниться от своих героев, наделив их какими-то ироничными, едва ли не игровыми фамилиями: Парфенчиков, Помешкин, Ефимкин, Картузов, Кошмаров и др.

Правда, с отстранённостью иногда происходит перебор. Автор настолько беспристрастно анализирует складывающуюся в обществе ситуацию, что его можно заподозрить в безучастности, что, разумеется, не так.

Особенно усиливают подобное впечатление время от времени возникающие по ходу повествования финансовые расчёты, которые являются важным элементом художественной изобразительности. Страницы с цифровыми выкладками кажутся, подчас, выламывающимися из основного текста романа, организованного в форме потока сознания. Потемкин будто провоцирует в нас раздражение: ну зачем я должен знать все эти сведения, названия бумаг, разрешений, и прочее, необходимых для открытия, скажем, ресторана? Однако постепенно понимаешь: да, это оправданно, хотя для некоторых так и останется «низким материалом», не достойным помещения в художественное произведение. …Впрочем, низким ли? Вспоминаются аскетические аллегории св. Серафима Саровского, часто использовавшего тогдашний бизнес-лексиконкупли-продажи…

С другой стороны, гротескностью роман напоминает псевдонаивную живопись Василия Шульженко, своеобразный пост-соц-арт, озвученный «Вредными советами» Григория Остера. «Кабалу» вполне уместно описывать и в логике некоей театральности, когда сама жизнь социума может обсуждаться как «кукольный спектакль» или же руководство для пользователя компьютерной программы.

Вот перед нами – пошаговая стратегия проматывания родительского наследства главным героем, а здесь – поднят занавес над сговором представителя фирмы с покупателем при заключении контракта. Откровенная балаганность проскальзывает в сценах надувательства клиента в секс-салоне, поборах задержанных инспектором рыбнадзора и в сбыте добытого им же конфиската. То же относится к «инструкции» по насильственному принуждению к передаче собственности, к «пособию» по выкачиванию денег из провинциального нувориша, к схеме покупки тёплого места в госучреждении, или даже к советам по расставанию с дорогостоящей содержанкой, к описанию незаконных поборов инспектором ГИБДД…

Разумеется, кроме этих полукриминальных (и полностью криминальных) сцен-схем, в романе содержатся и более безобидные: к примеру, алгоритм карьерного роста офисного работника. Тут автор не стремится выглядеть слишком оригинальным, просто расставляет нужные акценты. А вот тему эмиграции молодёжи в Китай – вполне реальную – пожалуй, никто в беллетристике ещё не затрагивал. Нельзя не отметить и изящество мимоходом созданного мифа о «золотых китайцах»: привычный не слишком почётный расовый эпитет «желтый» заменен на «золотой».

Помимо многочисленных срезов окружающей нас действительности, роман посвящён и потенциальным реальностям разной степени вероятности. Трудно, к примеру, отказать в жизненной правде сцене народного гнева и следующему за ним уничтожению недобросовестных функционеров силой мысли, которое устраивает один из героев, Остроумно и ярко представлена и «новая технология» превращения тюрьмы строгого режима в штаб по вербовке электората. Достоен триумфальной эпохи Александра I план по урегулированию конфликтов на Балканском полуострове,

Все «вредные» и благие инструкции замкнуты на двух генеральных схемах. В мире идей на протяжении всего романа доминирует Проект генетического апгрейда русской нации, а в реальности – нарастающее от страницы к странице потребление героями кукнара (порошка из высушенных головок опийного мака). Собственно, в романе эти две схемы являются двумя сторонами одной медали, и не существуют друг без друга.

Главный герой романа Петр Парфенчиков – разорившийся столичный сибарит, распродав остатки фамильного имущества, отправляется в сибирский городок Кан с мечтой выращивать мак на собственном приусадебном участке. В городе он знакомится с двумя людьми – продавщицей Катей и охранником моста, провинциальным философом Помешкиным. С первой он пытается зачать ребёнка (до самого акта зачатия, по счастью, дело так и не доходит). Помешкина же Петр подсаживает на кукнар, в результате чего неопытный молодой приятель устраивает пожар, в котором оба наркомана сгорают. Главные события, относящиеся к этой линии, происходят, в основном, в виртуальном мире, где пребывают Парфенчиков и Помешкин.

Параллельно с этим развивается линия «карьеры» Леонида Ефимкина, являющего собой где-то футуристический, а где-то вполне узнаваемый типаж госслужщего-террориста. Здесь виртуальность перетекает в телесный мир без задержек и пауз. Начав своё продвижение в бюрократической сфере Кана с инспектора рыбоохраны, Ефимкин самыми отвратительными методами прибирает к рукам весь бизнес в городке и окрестностях. Он делает попытку карьерного скачка в Москву, однако там находит себе вполне адекватное наказание в лице столичного прохиндея Картузова, обирающего его до нитки.

В названии городка, похоже, скрыта отсылка к Кане Галилейской – месту первого публичного чудотворения Спасителя. Парфенчиков тоже постоянно грезит о спасении и переустройстве России. Его личность раздваивается и активная половина получает даже собственное имя – профессор Кошмаров. Парфенчиков-Кошмаров это собирательный портрет идеолога постсоветской России, чьи воспалённые (едва ли не наркотиками) мозги порождают кошмарные фантомы.

Наркотики-галлюциногены, согласно Теренсу Маккене (чья тень осеняет некоторые страницы романа), служат медиаторами, сообщительными струнами между обширными мирами человеческого сознания и узким игольным ушком существования, в которое принуждено втискиваться буйство фантазии. Вот почему грёзы, рождённые в голове одного человека, подобно пламени, охватившему парфенчиковский дом, готовы перекинуться на общество в целом. Подобное притягивает подобное, и то, что пришло на ум одному раскрывает дремавшие до поры желания других.

Отправной точкой для генетико-евгенического проекта Кошмарова-Парфенчикова послужила статья в «Известиях» от 17.03.2001 с данными новых исследований профессора психологии Ричарда Линна. Время от времени будоражащий общественное мнение, Линн на сей раз составил вместе со своими коллегами из других стран «интеллектуальную карту Европы». Россия заняла там всего лишь 16-е место по показателям IQ. Разумеется, такого позора не смогло бы снести никакое национальное самосознание и подкреплённый опиатами мозг Парфенчикова выдал на-гора решение: нужно срочно скрестить русских с немцами, евреями, грузинами и китайцами. Каждая из этих наций восполняет отсутствующие в русском характере черты. Соединив их, русские обеспечат себе место мирового лидера.

Орудием национального спасения силы виртуального мира избрали Петра Парфенчикова, который должен подбрасывать нанопилюли с соответствующим препаратом в пищу канцев. Соединение же виртуальности с жизнью происходит в лице продавщицы Кати, в финале романа трансформирующейся под действием пилюли из жалкой хромоножки в преуспевающую бизнес-вумен.

Каким же образом сцены переходят одна в другую, если физических действий героями, пребывающими «под кайфом», не совершается, зачастую, совсем? Александру Потемкину удалось сделать мотором сюжета этические дилеммы, не дающие им покоя.

Одна из подобных дилемм, проглядывающая сквозь эпизоды романа: соотношение личных и коллективных интересов. Стоя на твёрдых позициях эгоизма, царящих как в личной мотивации, так и в обществе, герои поневоле убеждаются в крайней ущербности этой жизненной философии.

Так, Парфенчиков, смеясь поначалу над предложением своего альтер-эго Кошмарова улучшить породу российских людей, рассуждает: «Если бы жизнь была коллективным делом, я бы не спорил. Но она индивидуальна. Жив-то я, а не коллектив русских или китайцев. Умер-то я, а не евреи или немцы». Но уже через несколько строк задумывается: «…в этой коллективной теме жизни и смерти есть что-то магическое. Да-да. Что если подобрать коллектив (признак единения может быть любой) и заключить такой договор: когда один из сообщества помирает, все остальные тоже отправляются на тот свет. Тогда забота друг о друге была бы колоссальна. Не то что сегодня…Так что в концепции коллективной жизни и смерти проглядывается много интересного…».

Вообще автор «Кабалы», выразивший, по сути кредо опиатно-зависимых наркоманов, умеет любую мысль в сознании героев довести до предела, почти нечеловеческого напряжения. На это обстоятельство можно смотреть как на достоинство, но можно считать его и вполне провокативным: если «концепция коллективной жизни» вызывает у нас некоторые аллюзии, то «концепция коллективной смерти» читается как вызов.

Правда, не совсем понятно в этом романе очень важное обстоятельство: есть ли вообще душа у героев? Вроде бы они осознают, что индивидуальны, что они больше любых социальных структур, но вот с «душой» (тем «предметом», которым всегда принято интересоваться в русской литературе) ­– что делать с «душой»?

Потемкин, кажется, пытается нам доказать, что так называемая «душа» без участия социальных структур, «коллектива» никогда бы у человека не образовалась. Потому что семьи-нации – это явления не только социальные, но и биологические, основанные на физиологической сопряжённости индивидуумов между собой. Это не псевдореальность, как кажется некоторым, а реальность в квадрате, в кубе и далее, по нарастающей. Что и доказывает история самого Парфенчикова.

Самоизолировав себя от общества (он находит клад, зарытый на участке бывшей хозяйки дома), Парфенчиков сталкивается с необходимостью создать вокруг себя некую социальную инфраструктуру только уже не по внешним, а по внутренним шаблонам. На примере собственной наркотической аддикции он убеждается в необходимости сотрудничества с другими людьми, без чего не достичь даже мизерной личной цели. Это, согласно квазиевангельскому символизму романа, – его «Царствие», ведь находка клада чётко соотносится с евангельской притчей о сокровище, скрытом на поле.

Нужно заметить, что теологические эскапады некоторых героев в значительной мере отражают подлинные разговоры, которые время от времени ведутся среди завсегдатаев элитарных тусовок Третьего Рима. В этих беседах, как ни в чём другом, ощущается эклектизм мышления и отсутствие консолидирующего общество религиозно-философского дискурса. Но если бы он существовал, то вряд ли бы возник тот головокружительный купаж из философии Николая Фёдорова, метафизики Тейяра де Шардена и апофатического богословия, который эпизодически «пригубляют» персонажи «Кабалы».

В их аргументации ощущается некоторое разочарование и даже обида, напоминающая претензии инвесторов к предприятию, не оправдывающему вложенных средств. Только адресованы они всё больше государству, православию, авторам евангелий или самому Господу Богу. Главная драма, стоящая за всем этим: кризис описательных категорий. И Парфенчиков, и остальные герои, по наследству кружась в орбите христианской мысли, не в силах понять, что не христианство, которому предъявляются замысловатые счета, изжило себя, а окружающий мир столь кардинально изменился, что прежние формулировки с ним практически не соприкасаются.

Чтобы адекватно описывать существующий мир, религия, этика, социальные науки должны быть радикально переформулированы. Таков итог романа, который будто требует, чтобы в привычные слова был влит актуальный смысл. Можно утверждать, что роман «Кабала», написанный Александром Потемкиным «для самого себя», свидетельствует о наличии в современном российском обществе людей, способных решать эти проблемы.

КОММЕНТАРИИ

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии