PROINTELLEKT
PROINTELLEKT

Потемкинская Вселенная

Критик Лев Аннинский о прозе Александра Потемкина

Лев Аннинский,  15 декабря в 8:51 0 689

Обстоятельства появления на свет Александра Потемкина настолько необычны, что могут стать темой особой статьи; под руками будущих биографов они скорее всего покажутся легендой.
А обстоятельства его осознанной, то есть собственными усилиями выстроенной биографии уже стали предметом внимания критиков и интервьюеров: последние с уважением говорят, что перед нами классический пример того, как человек "сделал себя сам" и, значит, достоин звания, которое на глобальном (раньше сказали бы: вселенском) уровне и соответствующем языке звучит так: selfmademan.

В самом деле. Пройдя в университете полный курс журфака (в "застойные" годы), выпускник был взят в "Комсомольскую правду", где и оттрубил семь лет (почти по библейскому канону Лавана), а потом оставил все это, махнул в Германию, переучился на экономиста (в полные разброда и шатаний 80-е годы), стал аналитиком фондового рынка, причем вложился в такие славные советско-германские проекты, как журнал "Бурда". Затем (уже в бурные 90-е годы) вернулся в Россию, защитил в родном Московском университете пару диссертаций (уже не на факультете журналистики, а на экономическом), в ранге доктора наук начал там же преподавать, сделался ведущим научным сотрудником крупного академического института, поработал  начальником департамента налоговой службы, получил пару-другую премий за научные и литературные публикации, вышел в отставку с госслужбы в чине генерал-лейтенанта и вот - предстал перед публикой как автор полудюжины повестей и романов.

Чтобы завершить этот послужной список самой пьянящей воображение подробностью, скажу, что перед нами еще и директор Национального института виноделия. Но в эту сферу я предпочитаю не углубляться, как и в "виртуальную экономику", каковая в одной из книг Потемкина соотнесена с "сюрреалистическим бытием", а лучше сосредоточусь на его прозаических опытах, где наше бытие выявляет свою сюрреалистичность, соотносясь с виртуальной, скажем так: логикой.

Это "Изгой" (первый роман объявленной трилогии "Тернии духа"), повести "Игрок", "Бес" и "Стол", - соединяющиеся понемногу в своеобразную панораму нашей жизни и заставляющие вспомнить такие проекты, как "Энциклопедия русской души" Виктора Ерофеева, словарь "Советские идеологемы" Гасана Гусейнова и другие попытки синтеза, столь характерные для рубежных эпох, когда fine de siecle заставляет обернуться, а старт очередного века - всмотреться: куда нас всех несет?

Всматриваясь, Александр Потемкин вооружается лучшими образцами стиля русской классики того века, который только что стал позапрошлым.

Достаточно вчитаться в первые строки повести "Стол", где государственный советник первого ранга врастает в свое начальственное место, "вешает на воротничок щеки", щупает свою секретаршу за ягодицы, глядя задумчиво перед собой и явно "не понимая, чем занят", - и у вас возникает в памяти фигура Органчика, а все повествование окрашивается щедринской желчью.

А когда дорогой многоуважаемый Стол оживает в образе женского пола Столешницы, под ручку с которой начальник следует "в один из дорогих столичных бутиков на Кутузовском проспекте", вы чувствуете, что дело тут не обошлось без гоголевского "Носа".

Ждешь, когда же забрезжит Достоевский.

Он брезжит. В фамилии главного (и заглавного) героя повести "Я": фамилия образована явно от "Карамазовых", но - с учетом того, что дело происходит в рыночную эпоху, - перемигивается с "карманом", и звучит так: Караманов.

Более того, в повести "Я" финал буквально "накладывается" на финал "Братьев Карамазовых" - там идет суд, с участием прокурора и адвоката:  безумные, разумные и прочие идеи взвешиваются в ходе интеллектуального прения сторон.

Замечаешь, однако, что у Достоевского пронзившие русскую культуру идеи неотделимы от любовной горячки, почти лишающей героев рассудка, а у Потемкина горячка аргументов носит скорее умственный характер, и собственно вещества любви нет.

Как это нет?! - переспросит внимательный читатель. - А секретарша Любаша, которую столоначальник щиплет за ягодицы? Это у них что, не любовь?

Не любовь. Секс. Эротическая гимнастика на таблетках. Попка участвует, сердце - нет. Для непонятливых автор награждает Любашу значимой фамилией, на грани подсказки для непонятливых. Она - Попышева.

Потемкин вообще - мастер ономастических намеков и ребусов. Простейший вариант: в фамилии арестованного властями Ходорковского или в названии поселка Софрино, где располагается завод церковной утвари, пропускается несколько букв. Еще занятнее, если появляются: балетмейстер Юрий Григорьев, травимый балетмейстером Васильцовым, балерина Белочкова, кинорежиссер Микета Михайлов, демократ  Мавленский, политдама Хакимадова, а также руководитель театра на Яузе Нелюбов с артистом того же театра Серебрюхиным. Любители кроссвордов скажут спасибо, хотя и добавят, что иногда прототип трудоуличим, и только магия ритма в фамилии наводит на догадки, как в случае с вице-премьером Сантапукиным. В конце концов игра втягивает настолько, что когда появляется в романе некто Спесивцев, вы продолжаете верить в ономастический маскарад, тем более, что автор уверяет, будто и это - псевдоним, и только потом соображаете, что фамилия - отнюдь не выдуманная. К известному режиссеру эта фигура, естественно, никакого отношения не имеет.

Подобная игра, как правило, бросает на тексты иронический отсвет. Посланец "Святого Синода Русской православной церкви", (кстати, Синод не Святой, а Святейший, но для таких атеистов, как мы с Потемкиным, это не очень существенно), так вот, этот проситель, явившийся к столоначальнику (зачем? просить денег, как легко догадаться), первым делом осведомляется: "Вам звонили сверху о моем визите?" Любой разговор в этих сферах предваряется звонком, а иначе это пустая трата времени. "Откуда сверху?" - прикидывается наивным столоначальник. "С самого-самого", - уточняет священнослужитель, но думает при этом не о Всевышнем, как полагалось бы; он соображает: "Пойду на стол выше" (выраженьице каково! Мечта кувшинных рыл всех эпох. Гоголь отдыхает. - Л.А.) "там запросят больше, бросят дело сюда же без распоряжения (то есть без звонка - Л.А.), и все равно придется платить этому" (то есть божий посланец будет платить столоначаольнику - Л.А.). "Пойду еще на один стол выше - тот возьмет тридцать процентов разницы в цене вопроса (язык, язык! - Л.А.) сбросит все без подписи на стол ниже, а тот попытается ухватить меня за карман и опять сбросит сюда же. Нет, лучше платить вот этому. Он ключевая персона".

Снимаю шляпу перед аналитиком рынка, открывающим нам в этих потемках виртуальную логику, но имею вопрос насчет ключевой персоны. Что за дверь открывается ключом? Замечательны кружева, сплетаемые начальником Стола, но где во всех его хитросплетениях реальность? Миллион туда, миллион сюда. Деньги - тоже ведь условные знаки. Реальность - где? Стоит ли что-нибудь за колонками нулей? Или одна только горячка "факторов" без мысли о фактуре?

Приходит некто Мамедов, владелец ресторана, вытаскивает из сумки жратву: "вот дулма из ягненка, вот бозбаш, наваренный на курдюке, пальчики оближете, вот мясистые помидоры из Нахичевани" Я думаю: ведь кто-то же выпас этого ягненка, таскался по пастбищам, кто-то вырастил эти помидоры, корячился на плантациях. Но о них - ни звука. Деньги, деньги…

Вваливается какой-то амбал с наколкой, на привязи у него - здоровенный пес. "Слушай, мужик, ты пса обозлил! Придется ему ползадницы у тебя оттяпать. Да и мне охота твою рожу помять." - Эта рожа, эти ползадницы - тоже, извините, реальность, посланцем которой является такой браток

Ну, еще, конечно, задница Любаши Попышевой, девочки из Гдова, которой все равно, чем и как зацепиться за Москву: тот ли начальник, этот ли - без разницы.

Меж подобных островков реальности мреет ирреальность столопомешательства, описываемая Потемкиным иногда с теплой иронией, иногда с холодной злостью, то есть, это что называется, сатирическая картина жизни бюрократии, причем новейшей, "федерально-демократической", меченой в повести аж 2004 годом (г-н Х-й  еще сидит).

Но: обжигая нас доводами сторон (сидящих по обе стороны стола), Потемкин все время отлетает мыслью в некий философский мираж, имя которому, как легко догадаться, selfmademan, то есть человек, сам себя делающий - вопреки всему, что извне человека вяжет, морочит и оболванивает.

Этот вопрос тем более интересен, что прямо продиктован самоновейшим этапом истории России, с ее нырком в рынок, с рекламой успеха, с мечтами о среднем классе и с пугалом тоталитаризма на всех радиоволнах и телеэкранах. Интеллигенция позднесоветских лет - по собственному опыту знаю - костьми ложилась, освобождая независимого индивида от всяческих пут. А пут в традиционной России хватало: никогда у нас индивид не "делал себя сам", а всегда "делался": средой, слоем, массой, партией, классом, божьим произволением, попущением или попечением начальства, и никогда - своим собственным усилием.

Теперь - пожалуйста! Делай! Сам!

Экспертиза Потемкина показывает (а ему в этом вопросе следует верить), что прежде, чем обживет эту нишу одухотворенный интеллигент, в нее вмазывается столоначальник и выкладывает на воротничок щеки. Что имеем, из того строим.

Но я на всякий случай спрашиваю: этот "владелец стола", органчик "телефонного права", "человек за ширмой", ворочающий миллионами дензнаков, "крышующий несколько отраслей" и примеривающий себе дворянский титул (заодно выясняя, кто главней: граф или барон) - неужто и он "сам себя делает", не цепляясь за что-нибудь выше себя?

Выше, как выяснилось из диалога с синодальным просителем, ничего нет.

А ниже? Люди, копошащиеся в "отраслях" (на заводах, в шахтах, на полях и пастбищах) его не колышут.

А сбоку? В гробу он всех видал. И дворянским титулам знает истинную цену (купишь две-три подписи таких же прохиндеев, каков сам, - и объявят тебя особой хоть царской фамилии).

Так что в сверхзадаче? Домик на Канарах, купленный на "дензнаки"? Накопить и слинять - из этого госучреждения, от этого дорогого многоуважаемого стола. "Тихо. Не с парашютом с крыши, не лифтом вниз, а по лестнице, с кашлем, с насморком, с хрипотой в голосе: "Ой, заболел, кх-кх". Прихрамывая, с образком на шее. Не в форме с золотыми погонами, а в скромном пиджаке, с рукой в гипсе, с пластырем на шее. Езжай на электричке в Шереметьево и лети... Лети! Лети, голубчик! Весь мир твой..."

Замечательное место. Человек, сам себя сделавший, сотворившийся в вакууме, реализовавшийся на скрещении мнимостей, абсолютно уверен, что это ОН завоевал "весь мир", и что этот мир - именно такой, как ЕМУ надо.

Опыт, извлеченный Александром Потемкиным из биографии  мундирного бюрократа, героя повести "Стол", подкрепляется экспериментом уже как бы в "химически чистом" варианте - в повести, которая озаглавлена с лаконичностью, примечательной даже у такого мастера коротких заголовков, как Потемкин (сказывается-таки школа "Комсомолки" времен П-на и С-ва).

Повесть называется "Я".

В ней, между прочим, поставлен и еще один формальный рекорд: изрядное, в 12 авторских листов, повествование (монолог от лица главного героя), со включением множества действующих лиц, со сменой времен и обстоятельств, аргументов и фактов, сцен реальных и сцен фантастических, научных выкладок и уличных толковищ, - все это написано не только без разбивки на главы (без глав и "Стол" выполнен), но без разделения на абзацы!

"Поток сознания", - не без гордости фиксирует издательская аннотация.

Позволю себе все-таки от "потока сознания" писателя Потемкина оградить. Ни тени того неуправляемого гульбища мысли, той дурной невменяемости, того влюбленного самораспада, которые оставил нам в наследство безумный и сомнамбулический ХХ век под титлом "поток сознания", в текстах Потемкина нет. Он четок, взвешен, структурен, ясен в аргументах, прозрачен в мыслях. Он может слить повествование в единый, без глав и абзацев, массив - все равно это читается легко и выстраивается в читательском сознании логично. Даже математично. Хотя иногда и от обратного. "Я научился читать законы через кальку, менять и редактировать их в соответствии со своими нуждами". Естественно, со своими - он же сам себя делает!

А если он все строит в нулевой пустоте и в результате получает в свое распоряжение пустой ноль (а не дом на Канарах), то где ж там логика и математика?

Именно там! Реальности нет, а логика и математика есть. Если доводить опыт с "селфмэйдменом" до конца, то нечего менять правила по ходу игры!

По всем правилам чистого опыта на первой же странице повести "Я" (скорее, это все-таки роман, история личности, пусть и вывернутой в антиличность) Потемкин обрывает у этой личности все генетические связи.

"Когда мне было пять лет, мой отец изнасиловал финскую туристку и нанес ее мужу тяжкие телесные повреждения. Коммунистическая Фемида вынесла приговор: высшая мера наказания".

Замечу кстати: отца карают не безвинно, не беспричинно, так что это вовсе не повод для самозабвенных проклятий в адрес коммунистов; скорее тут констатация биологического факта и законной логики: согрешил - наказан.

"Его расстреляли. Тогда все в округе стали обзывать меня "отпрыском выродка".

Мать после такого позора пристрастилась к наркотикам и умерла от передозировки.

"Тогда все стали называть меня "презренным мальчишкой".

Пресновато. Но по существу точно. Условия чистого опыта соблюдены пунктуально: индивид, лишенный корней и опор, должен строить себя сам - с нуля. Формула: "поиски собственного Я" (тоже пресноватая, явно подобранная у нас, кисло-сладких "шестидесятников") постепенно облачается у Потемкина в броню опыта и прикрывается для маскировки рваниной, собранной в самых зловонных закоулках реальности. Религия, вера - все отсечено. "Тебе, гаденыш, здесь нечего делать. Пошел вон из храма!" Изгнанный из церкви, гаденыш идет к изгоям-евреям и по субботним дням делает за них домашнюю работу, зарабатывая кое-какие гроши. За это он удостаивается нового прозвища: "жидовский помощник с местной живодерни" (тут уже не скажешь, что пресновато).

В общем, если учесть, что волею автора этот герой награжден  шевелюрой вызывающего огненно-рыжего цвета, то ясно, на какую судьбу обречен в нашей реальности человек, отваживающийся "делать себя сам".

Наша реальность в этот химически чистый опыт (биологически-чистый, если уточнять детали) врывается эпизодами, от раскаленности которых вскипает окончательно моя читательская желчь.

Натурально, детская колония. А куда еще может деться изгой, отовсюду изгоняемый? Постель - "почерневшая от стирок без мыла". Крики "Подъем!" Грязь "на их сапогах". Приказы "онанировать на слова КПСС" (последняя деталь не очень ясна по сути, но крута до тошнотворности, и по той же причине, наверное, необходима).

Затем - впечатляющие сцены у выхода из здания Министерства обороны, где наш рыжий естествоиспытатель ловит офицеров, получивших после загранслужбы чеки "Внешторгбанка" и, покупая у них эти чеки за доллары, "кидает" простаков, всучивая им "куклы", то есть пачки нарезанной газетной макулатуры.

Помимо технологии, детализирующей эту мерзость, тут интересны и чисто типологические наблюдения: "Неопрятная, лоснящаяся форма или болталась на худосочных фигурах, или обтягивала тучные тела. Ни одного мускулистого, спортивного тела, - с удивлением подумал я. - Тогда что же это за армия? Чем они там заняты?"

Хороший вопрос.

И, наконец, третья точка опоры в этом гниющем мире: так называемая творческая интеллигенция. Матерящаяся "народная артистка". Барское высокомерие знаменитостей, бешеная зависть неудачников. И - всеобщее помешательство на успехе и удовольствиях. "Первая стадия - попса". Ополоумевшие потребители. Инфраструктура зажиточности. Мегаполис изобилия! Москва, "огромный город, широкие асфальтовые дороги, роскошные магазины, квартиры, обставленные элитной мебелью." И - ни одного человека! Вымерли! Испарились! Выметенные каким-то чудодейственным оружием (нейтронной бомбой, что ли? - Л.А.), перестали существовать. Вселяйся! Владей!

О чем же мечтает "селфмэйдмен", вообразивший все это и схвативший в свое полное владение "пятнадцатимиллионный город", а точнее сказать: весь этот человеческий (слишком человеческий? - Л.А.) мир?

"Поселиться бы в лучших апартаментах Кремля".  "Набить матрац золотом,  подушку - драгоценными камнями". "Жонглировать пасхальными яйцами Фаберже". "Под стельку для обуви приспособить Конституцию страны"

Не пора ли вернуться к змеиному простодушию Василия Розанова, который обещал - всего-то - покрыть мировую цивилизацию своим халатом?

Змеиного теперь куда как меньше: Василий Караманов (напомню, что имя героя, как и имя Розанова, переводится как "царь") мечется между крысиным и свинским - именно из этих биологических материй, полагает он, соткано наличное человечество, и ничего другого нет.

Из чего же надеется соткать селфмэйдмен себя самого? И что получится в результате? От "идеалов" которыми живут люди, его "выворачивает". От скотской повседневности - тоже. Кем он может стать? Неужели таким же скотом, таким же дураком, как эти? Простить их? Но, прощая, становишься  таким же, как они. Выстраивая себя вопреки им, герой Потемкина  проходит все стадии отщепенства, исключительности, изгойства, известные ему (и нам) из истории культуры. Он - лишний человек, "человек ниоткуда". Он - отшельник с оттенком святости, по примеру Франциска готовый "жить среди свиней", только не среди людей. Он - одиночка, преисполненный ледяной гордыни (что-то от ибсеновского Бранта?). Наконец, он, не умеющий пригнуться до всех прочих,  - сверхчеловек, юберменш.

Не решаюсь закрепить за ним какой-нибудь из этих ярлыков (некоторые из них в силу личных причин я и обсуждать не буду). Тем более, что все эти характеристики, причем наотмашь, даны потемкинскому герою в ходе финального судебного разбирательства, какового он большею частью и заслуживает.

Но суть вышеописанного самостроительства, исток внутреннего "поиска собственного Я", результаты которого застывают такими ярлыками, первотолчок действия, его сверхзадача - что это?

»Это… это… черт знает что". То есть: "Неистовство мутаций", где "скрещено абсурдное, смешано несовместимое, слито в единый коктейль зловонное и благоухающее, чистейшее и заразное". Тем самым объяснена и смена занятий, которые герой перепробовал: это он проверял свои знания "о мире человеков"; "окунался в криминал, занимался культурой, политикой, искусством, наукой". И пришел к выводу, что человечество пора уничтожить. Выродилось! "Можно ставить точку"! Жирную!

Ставим и мы точку в опыте культивации индивида, выстраивающего самого себя из наличного материала нынешней реальности.

Результат предъявлен в формулах скорее биологических, чем химических (хотя и не без химии: гениальность объясняется уровнем какой-то кислоты (кажется, мочевой) в организме индивида, а приговор человечеству скреплен "полиморфизмом длины рестрикционных фрагментов ДНК" и спрыснут, дай бог сил не сбиться, "метилентетрагидрофилатредуктазой (MTHFR)".

Передавая этот коктейль на экспертизу чистым ученым, возвращаюсь к художественному образу потемкинской Вселенной.

Напоминаю: герой прибыл в этот мир с великой миссией - озарить небосклон факельным шествием человечества в небытие.

Но кто овладеет всем тем, что оставит после себя скинутое человечество?

Кто тот супермен, который - вопреки этому человечеству, вопреки идеалам, от которых его рвет, вопреки повседневности, от которой разит крысиной злобой и свинячей глупостью, - сделает себя сам?

Homo cosmicus, - говорит Потемкин. - То есть существо, претендующее овладеть не какой-то там Москвой, из которой "испарились" жители, не какой-то там Россией, Конституцию которой он засунет себе в башмак вместо стельки, - но Космосом! Вселенной!

Так что место его обитания - без контуров и границ. Универсум. Нечто глобальное.

Охватить это нечто  чувствами (человеческими, слишком человеческими) немыслимо. Мыслимо - мыслями, да простится мне этот каламбур. Наличия у себя сердца - не как органа "технического", а как органа "чувствующего" - герой "не предполагает". А предполагает он - "постичь все загадки Вселенной" - с помощью разума. Разум - оружие. Абсолютный разум. Бескрайний разум. Неистовый разум.

Как все универсальное и абсолютное, этот проект плохо поддается детализации. Сказано: комплексная инфраструктура расселится в просторах космоса. И еще сказано: фантастический ансамбль духа, души и тела. И еще: главное - дождаться часа. И тогда станешь в универсуме хозяином. И заживешь в этой вселенной комфортно.

Отдаю должное герою: на всякую пьянящую пылкость находится у него трезвящий рассол. В разгар горячих мечтаний он чувствует внезапный озноб. Он ощущает себя "в каких-то безмолвных, холодных сферах". Он обнаруживает, что вокруг него и в нем самом - "абсолютная пустота".

Завершен эксперимент по строительству индивида из себя самого.

Сначала - жаркая схватка за освобождение от всего, что связывает. Потом - знобящий холод от  проклятого русского вопроса: зачем?

ПОСТСКРИПТУМ.

Не удержусь все-таки и, переступая понятную неуверенность, скажу об обстоятельствах появления на свет  автора вышеописанных повестей. Время рождения - послевоенное. Отец - советский офицер. Мать - немка, первоначально числившаяся у нас военнопленной. Впоследствии -  поэтесса у себя в Германии, куда и поехал к ней сын, родившийся и взращенный в Советском Союзе.

Одна деталь, на мой взгляд, не лишенная мистики. Родители указали сыну в качестве маяка и ориентира - дальнего родственника, который побывал на фронте в первую мировую войну, попал в германский плен, вернулся в Россию и  стал поэтом... "Гвозди бы делать из этих людей" - Николай Тихонов.

А есть все-таки что-то, что возвращает души, примерившиеся к  бескрайности универсума, в наш родной Путивль!

КОММЕНТАРИИ

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии