PROINTELLEKT
PROINTELLEKT

Валентин Недзвецкий "Шестнадцать шедевров русской литературы"

Сборник статей о выдающихся произведениях русской классики

Редактор,  22 августа в 15:11 0 500

Настоящая книга задумана как руководство для учителей-словесников и старшеклассников гимназий и лицеев с гуманитарным уклоном при подготовке их к сочинениям по ряду выдающихся произведений русской литературы. Непосредственно это пушкинский "Евгений Онегин", стихотворение М. Лермонтова "Смерть Поэта" и его роман "Герой нашего времени", повесть "Ася" и роман "Отцы и дети" И. Тургенева, "Обломов" И. Гончарова, "Что делать?" Н. Чернышевского, "Бедные люди" и главные романы Ф. Достоевского, стихотворение Н. Некрасова "Поэт и гражданин", наконец, сам русский роман в его национально-самобытной форме и отдельные романы таких современных наследников литературной русской классики XIX века, как Василий Белов и Александр Потёмкин. Для учителей средних школ, гимназий и лицеев, абитуриентов, студентов и преподавателей филологических факультетов и всех, кто любит русскую литературную классику и дорожит ею.


Валентин Александрович Недзвецкий (1936-2014) - российский литературовед, доктор филологических наук, заслуженный профессор кафедры истории русской литературы филологического факультета МГУ, член-корреспондент Международной академии наук педагогического образования, президент Ассоциации вузовских филологов (1992).

Автор пишет о том, что десять лет, минувших со времени внедрения в наше общее школьное образование ЕГЭ, отчётливо выявили, наряду с положительными результами этой модернизации, и серьёзную утрату, обусловленную прежде всего маргинализацией в школе такого учебного предмета, как русская классическая литература. Уникальная по своему образовательному и воспитательному потенциалу дисциплина не только потеряла во времени её преподавания (всего два недельных часа в старших классах!), но фактически перестала быть обязательной для всех учащихся. Какому-то странному затемнению подвергся тот факт, что национальная художественная литература - это не некая иллюстрация современной ей жизни в лицах, а выработка и средоточие духовно-нравственных и эстетических идеалов россиян, системы их коллективных и персональных ценностей, самобытного взгляда на мир и жизнь и, конечно, самосознания нации, как и важнейшее руководство в формировании полнокровной, свободно-ответственной и исполненной чувства своего достоинства личности.

Русская классическая литература нередко называется и "русской философией, русской моралью, этикой и русским познанием божественного". В первую очередь русская литература формировала общенациональный язык, которым в его основе мы пользуемся по сей день. И без которого невозможно научить школьников современному литературному языку. 

В данном пособии отобраны выдающиеся произведения русской литературы. Они проанализированы монографически, но в том объёме, который доступен с учётом заруженности и преподавателю, и студенту, и школьнику. 

Тринадцать статей представляют отечественную классику XIX века. Но художественными шедеврами русская литература не оскудела и в XX столетии. В настоящей книге в аспекте одной из важнейших его проблем проанализирован цикл повестей Василия Белова "Воспитание по доктору Споку", а монографически - роман Александра Потёмкина "Русский пациент", дана общая характеристика этого высокодаровитого и плодовитого прозаика.                        

           «Меня больше всего волнует кризис самой природы человека»
                         (о романах А. Потёмкина) 

Творчество  каждого самобытного художника, каким я  считаю и Александра Петровича Потёмкина, наряду с внутренней логичностью его развития всегда имеет то подспудное объединяющее начало, которое я несколько старомодно назову  общественно-эстетической позицией автора. Или  его, этого автора, творческим стимулом и основной гуманитарной целью. 

Наличие такой цели у крупнейших русских художников слова  было тем более естественным, что, по верному наблюдению Николая Бердяева,  создавая и высочайшие художественные ценности, они  не оставались только «в пределах литературы», ибо «искали преображения жизни» своим творчеством (Бердяев Н.А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли ХIХ века и начала ХХ века // О России и русской философской культуре. М., 1990. С. 113).

Духовно-нравственным  судиёй в духе пушкинского Пророка («Глаголом жги сердца людей!»), а вместе и оживителем своих соплеменников   ощущал себя со времени «Ревизора» Н.В. Гоголь, недаром именовавший свое писательство и «авторские обязанности» общественным «поприщем», «служением» и «кафедрой», с которой  много «уроков» можно и должно сказать миру. Именно эта позиция создателя «Мертвых душ» давала ему как  надежду представить своим соотечественникам «несметное богатство русского духа» в лице «мужа, одаренного божескими доблестями, или чудной девицы <…>, какой не сыскать нигде в мире», так и право бесстрашно показать им же их нынешнее «оскотинившееся лицо».

Рационалист Н.Г. Чернышевский создавал в Петропавловской крепости свой роман «Что делать?» с твердой уверенностью, что по крайней мере часть современных ему «старых людей», т.е., как думалось ему, неправильно понимающих потребности своей родовой природы и поэтому людей злых (предельно эгоистичных) или несчастных, сумеет, усвоив новое учение о составе этой природе (антропологический материализм Л. Фейербаха), «перевоспитаться в процессе чтения» его романа в натуральных альтруистов и коллективистов.

Ф.М. Достоевский в своем романном «пятикнижии», развенчивая рационалистические иллюзии Чернышевского в способах нравственного преображения современника («Одни разум, наука и реализм, -- писал он, -- могут создать только муравейник, а не социальную гармонию, в которой можно было бы ужиться человеку»), тем не менее сам ставит перед собой титаническую задачу «восстановления погибшего человека, задавленного <…> гнетом обстоятельств, застоя веков и общественных предрассудков». И для ее решения создает роман беспрецедентного типа – роман мистериальный, или романизированную мистерию. То есть произведение, которое заставляет читателя его не прочитать, а «пережить» и «выстрадать» (Д. Мережковский), так как это действительно мистерия, к тому же по образцу не  языческих (например, Элевсинских в Древней Греции), а великой мистерии Иисуса Христа. Ведь и главные герои Достоевского (Родион Раскольников, инженер Кириллов, Иван Карамазов, отчасти и все прочие),   в соответствующих романах не просто так или иначе действуют, но совершают воистину свои крестные пути, ибо они и  оглядываются на Благовест Христа (ср. с ним идеи, захватившие названных героев Достоевского),  и моделируют свои поступки этапами, которые проходит Богочеловек от начала Его проповеди до Распятия и последующего Воскресения. А читатель этих романов не просто наблюдает, сочувствуя им или возражая, а посредством особых психологических приемов художника – с ними отождествляется, превращаясь в их двойников. И в этом качестве проходит с ними  их нравственный путь как свой собственный.  С тем, чтобы, искусившись аморальными «идеями» этих героев Достоевского (прежде всего намерением «по совести» переступить принцип «Не убий»), затем испытать страшное нравственное потрясение этим деянием (пережить свою Голгофу) и в конечном итоге  либо нравственно очиститься,  и «переродиться» в новое – гуманное и гармоничное – существо, либо, подобно самоубийце Кириллову и соучастнику отцеубийства Ивану Карамазову окончательно  погибнуть, физически или нравственно.

Замечательными этико-эстетическими стимулами и целями мотивировано литературное творчество Льва Толстого. По его признаниям,   он  прежде всего хотел, «чтобы его все любили», т.е. надеялся своим «писанием» (так, по аналогии с Библией Толстой называл, в частности, свою «Войну и мир») стать душевно близким и родственным миллионам людей. Но он же хотел указать человечеству и те,  по его терминологии,  «естественные», а не «искусственные» жизненные начала, которые, вопреки сословному обществу и Государству,  людей разъединяющему  («Государство есть заговор не только для эксплуатации, но и для развращения людей»), их  подлинно сближают и объединяют. Наконец, писатель Лев Толстой был совершенно уверен: «Мир погибнет, если я остановлюсь».

А каков творческий императив уже многолетнего и весьма плодовитого писательского труда Александра Потемкина?  Тот императив, который при  его определенности  нравственно-эстетической личностью Александра Петровича в немалой мере зависит и от состояния окружающей всех нас российской действительности. На особых чертах которой по этой причине в нашем разговоре придется остановиться.

Вот уже больше двадцати лет эта действительность пребывает, как утверждают власти, в переходе от советского жизненного уклада к совсем другому и якобы намного лучшему; на деле же – в глубочайшем и всестороннем кризисе,  сомасштабном с однородным системным  кризисом  патриархальной России в 1860-е годы ее традиционными социально-политическими, морально-нравственными, этическими, эстетическими, семейными  и бытовыми устоями и нормами. Фиксируя их коренной пересмотр и крушение,  тогдашние  русские писатели поясняли его  понятиям всеобщей «газообразности» и болотной зыбкости (весь русский быт, «общественный и семейный», по И. Тургеневу, заходил, «как болотная почва, ходуном»), «какого-то глубокого, всемирного разложения» (И. Гончаров) или жизненного хаоса, в котором «нельзя отыскать  еще нормального закона и руководящей нити даже <…> и шекспировских размеров художнику» (Ф. Достоевский), а также «взбаламученного моря» и «водоворота», как назвал два своих романа об этой поре А. Писемский, наконец, как Л. Толстой в  «Анне Карениной» (а это уже 1877 год) формулой: в России «все переворотилось и только еще начинает укладываться». Первоосновой всех духовных кризисов того времени был кризис религиозный, на редкость точно запечатленный Ф. Тютчевым в его знаменитом стихотворении «Наш век» 1851 года: «Не плоть, а дух растлился в наши дни. / И человек отчаянно тоскует… / Он к свету рвется из ночной тени / И, свет обретши, ропщет и бунтует. / Безверием палим и иссушен, / Невыносимое он днесь выносит…/ И сознает свою погибель он, / И жаждет веры, но о ней не просит…».   

Типологическое сходство России нынешней с Россией полуторавековой давности позволяет сравнить морально-нравственные результаты их общественных кризисов, но сравнение это будет отнюдь не в пользу нашей нынешней нравственной ситуации. Поясню это всего одним, но крайне выразительным фактом – отношением наших предков и нас самих к детям.

В 1876 году в Петербурге произошло постыдное для всякого родителя, но  по своим масштабам вполне микроскопическое  событие: один столичный житель, некто Станислав Леопольдович Кронеберг в воспитательных целях шпицрутеном «высек ребенка», свою «семилетнюю дочь», после чего «сам почти упал в обморок» (См.: Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 22. СПб, 1981. С. 50). «Ну и что, кому какое дело», -- возможно скажут тысячи нынешних родителей. А то, что в тамошнем Петербурге Кронеберг был сразу же привлечен к суду, предъявившим ему обвинение в «в истязании» своей малолетней дочери, за что ему, не окажись его адвокатом знаменитый  В.Д. Спасович, полагалась не больше, не меньше как ссылка в Сибирь. К счастью для подсудимого и самой девочки, которая в ином случае на долгие годы осталась бы сиротой да еще с чувством невольной вины перед отцом, Кронеберга оправдали.

Показательно, однако, другое. Дело Кронеберга не только «широко освещалось в прессе», а его известность «послужила толчком для возбуждения в разных городах еще нескольких подобных дел» (там же. С. 346), но на него, несмотря на месячное опоздание, специальной большой статьей откликнулся в своем «Дневнике писателя» Федор Достоевский. В ней он, одобрив милостивое решение присяжных, одновременно поставил целый ряд моральных вопросов: как о травмировании детской психики самим участием ребенка в суде, куда  маленькую дочь Кронеберга «притянули» взрослые, так и об институте адвокатуры, и о различии между истиной юридической и нравственной…  Словом,  как будто бы рядовая семейная обида, нанесенная маленькой девочке, к тому же не извергом, а любящим  ее отцом, возбудила широкое общественное внимание к тому, что мы сейчас назвали бы достоинством и «правами ребенка».

Увы, в наши дни мы, россияне, почти ежедневно слышим о  дичайших надругательствах над нашими детьми, больше того, об их чуть не массовом убиении. Не успела  померкнуть история с похищением девочки в Ростове на Дону (а ранее об убитой педофилом в другом южном городе), как ТВ-новости  сообщили нам о  женщинах, выбросивших своих детей с 15-го и 16-го этажей их домов, а потом о матери, проломившей голову своему восьмилетнему сыну и собиравшейся убить его старшую сестру, затем о роженице, бросившей свою двухдневную малютку в картонной коробке среди снежного сугроба. Чудовищные факты сообщались в одной из статей «Новой газеты» от 17 октября 2011 года: жительница поселка Тинской Нижнеингашского района, пьяная, после ссоры со свекровью сожгла в печи семимесячную дочь Софью – та раздражала ее своим плачет. «Аналогичные происшествия – матери сжинают своих детей в печах – произошли в Тверской, Амурской, Кемеровской областях, в Коми. В Якутии бабушку раздражал плач семимесячной внучки, и она сожгла ее в печи. В Бурятии отец сжег годовалого сына, второго сына из печи успела вытащить мать. <…> В селе Катунское Смоленского района Алтайского края женщины сожгли заживо годовалого ребенка: он мешал пятерым селянкам выпивать».

Как видим, сегодняшняя Россия полна событий такого рода, что столь взволновавшее  Петербург и остальную страну «преступление» Кронеберга  рядом с ними выглядит просто отцовской шалостью. Но где же ныне хоть какая-нибудь общественная реакция на них? Я не говорю о нашем телевидении: для него хладнокровные дикторские сообщения о подобных изуверских деяниях - лишь  средство для увеличения  рейтингов своих передач, следовательно, и  доходности телеработников. Не слышал я, чтобы приведенные факты смутили совесть кого-нибудь из депутатов нашей многочисленной Госдумы или членов Совета Федерации, озабоченных, видимо, куда более важными «государственными» проблемами. Но почему молчит интеллигенция соответствующих областей, краев: тамошние учителя и матери-учительницы, преподаватели вузов, в первую очередь гуманитарии, честные местные журналисты,  писатели, казалось бы,  уже в силу своей особой душевной организации остро  переживающие  не только изуверское преступление, но и малейшее попрание человечности? Почему игнорирует эту вопиющую тему Союз российских писателей? Неужто она, как некогда полагали советские идеологи наших «инженеров человеческих душ», представляется им всего лишь бытовой, а значит, мелкой?

На мой  взгляд, и одного из зафиксированных фактов чудовищного глумления не только над  ранимой психикой ребенка, но самой его  жизнью достаточно, чтобы усомниться в нравственном здоровье российской нации в ее нынешнем состоянии. А   приведенная их многочисленность наводит на мысль о нашей общей нравственной невменяемости и моральном вырождении в итоге какой-то   эпидемии, в той или иной мере охватившей сегодня всех.

Частным ее итогом  стало не падающее с годами, а лишь возрастающее в стране количество тех психопатологических отклонений – психозов, невротики, истерии, раздражительности и безудержной немотивированной агрессии, -  ряд носителей которых так выразительно представил нам в своем  «Русском пациенте» Александр Потемкин.  Те или иные патологии  ныне правят бал повсюду, будь то школа, где ученики старшие с садисткой сладострастием могут избивать младших и где в большом почитании  взаимная детская «жесть», семья, где жена «заказывает» супруга и наоборот, а мечтающий о родительском наследстве  сын-бездельник – их обоих,  благополучный с виду трудовой коллектив успешной фирмы, где никто не застрахован от своего молодого и тихого юриста Виноградова, что  взял да и расстрелял в упор шесть своих сослуживцев.

Но и эти, почти обыденные патологии,  повторяю - лишь следствия овладевшей нами эпидемии, а не она сама, так как у ней другое название. И это даже не бесконечное российское долготерпение, в ответ на которое Н. Некрасов  упрекнул свой народ резонным вопросом: «Неужто хуже был бы твой удел, Когда б ты менее терпел?» Это -  массовое равнодушие россиян  к своей общей судьбе и их аномальное привыкание к тому, к чему нельзя привыкнуть,  не лишаясь личностного и национального достоинства и самоуважения, а с ними и исторического бытия своего народа.

Эпидемия, о которой я говорю, не физического или психического, а нравственного рода, что делает ее национальные последствия еще более страшными. Ведь за минувшие двадцать лет мы привыкли, что в течение этого времени – беру статистику! - вымерло более 7 миллионов русских (а в Сибири за последнее десятилетие исчезло 11 тысяч деревень и 290 городов), что по количеству убийств на 100 тысяч жителей мы в 40 раз превышаем страны Евросоюза, что ежегодно Россия теряет по численности населения целую область, равную Псковской, или город, такой как Краснодар, что по продолжительности жизни мужчин  Россия занимает 160-е место в мире, уступая даже Бангладеш, что от 8-ми из 10-ти стариков, проживающих в приютах, родственники отказались, что сейчас у нас от 2-х до 5 миллионов беспризорников (после Великой отечественной войны их было 700 тысяч), что мы занимает 1-е место мире по числу детей, брошенных родителями и что мы на одном из первых мест в мире по детскому суициду. И т.д., и т.п.

Сегодня в России нет недостатка в литераторах, превративших писательское дело в выгодные бизнес-проекты, и литераторов-«клонов», демонстрирующих изощренное умение не развивать гуманистический дух русской классики, а имитировать ее стили и бесконечно играть ими, и даже отнюдь не бездарных авторов, популярности ради отдающих свой талант смакованию «пацанских» нравов и добродетелей. Но крайне мало авторов с сознанием должной общественной ответственности за свое слово, которое у его мастеров и есть их  дело, как очень немного и тех, кто способен написать новое «Не могу молчать», хотя причин для этого в нашей нынешней жизни предостаточно.

Тем более  интересен и дорог мне такой наследник «святой русской литературы» (Томас Манн), как Александр Потемкин,  недюжинный талант которого неразделен с чуткой совестью, остротой нравственного чувства и сердечной болью за многократно и многообразно униженного соотечественника и нашу с вами вот же два десятилетия пребывающую в стабильном инерционном болоте и только все активнее обираемую и разграбляемую родину.

Если трещина пройдет через мир,  то она непременно пройдет через сердце поэта, утверждал Йоган-Вольфанг Гёте, имея в виду, конечно, подлинного художника слова, в ряду которых я вижу и  виновника нашего сегодняшнего собрания.

Теперь можно ответить на вопрос о том этико-эстетическом стимуле (цели), который вот уже много лет побуждает этого состоятельного человека, признанного крупного ученого  (он доктор наук, профессор экономического факультета МГУ, ведущий научный сотрудник Института экономики РАН и генерал-лейтенант налоговой службы), счастливого супруга и отца шестерых детей (младшей из которых 7 лет), сочетать обусловленные всеми этими ипостасями обязанности с неимоверно трудной и часто столь же  неблагодарной миссией русского писателя.

Думаю, это органичный Александру Потёмкину нравственный императив --противостоять и неустанно разбивать наше равнодушие и беспамятство к самим себе, к своему невероятно исстрадавшемуся за людоедское двадцатое столетие, но, как скажет герой  «Русского пациента», и «самому страстному <…>  и самого образованному» народа в мире, творцу и носителю  необыкновенного в своем  акустическом, интонационном и лексико-грамматическом богатстве языка и великой литературы, за которой к нам по сей день едут молодые и зрелые японцы, южные корейцы, итальянцы, шведы и американцы, словом, граждане стран, уровень и качество жизни в которых для нас пока недосягаемы. Это - неизбывная потребность могучей силой высокохудожественного слова ответить и на те оскорбления, что публично наносятся целой стране ее нынешними хозяевами, олигархами Гусятниковыми и градоначальниками Пуговкиными, и на то истязание, которому  некая самодурка от педагогики недавно подвергла школьника-инвалида. Это и потребность внушить своим  соотечественникам из числа совершенно отчаявшихся изменить свою жизнь к лучшему, в виду ее бесконечной беспросветности, бесперспективности и безнадежности, веру в  такую возможность фигурами, например, двух женских героинь Потёмкина – Кати Лоскуткиной из романа «Кабала» и Евгении Головиной из «Русского пациента».

Обрисованная цель (или цели) потемкинского творчества достигается в нем, думается мне, вполне адекватными данной задаче художественными средствами. Главное здесь – доведение  патологических  морально-нравственных тенденций современной России, развращающих всех и каждого из ее людей, до их логического итога, каким бы  уродливым и шокирующим он ни оказался. Основные же орудия в этом деле – гротеск, гипербола и беспощадная в своей жесткости ирония, не чадящая и читателя. Здесь Потёмкин прямой ученик Ф. Достоевского, так ответившего в 1878 году одной из своих почитательниц, искавших у него морального утешения: «Вы думаете, я из таких людей, которые спасают сердца, разрешают души, отгоняют скорбь? Мне многие это пишут – но я знаю наверное, что способен скорее внушить разочарование и отвращение. Я убаюкивать не мастер, хотя иногда брался за это».

Отказ убаюкивать читателей, полагаю, объясняет и неприятие потемкинского творчества определенной частью нашей читающей публики. Сказывается, конечно, и консерватизм давно сложившихся вкусов и критериев художественности, среди человеческих инерций один из самых упорных. При этом  обычно забывается пушкинское: писателя надо судить по законам, им над собой признаваемым.  Большей частью поступают наоборот, нередко даже профессиональные историки литературы, казалось бы,   хорошо знающие, как всегда и повсюду встречались новаторские литературные создания. Например, пушкинские «Руслан и Людмила», «Евгений Онегин» (в его неприятии – «Ужели это поэзия? И «chute complete» -- сошлись даже идейные враги: декабристы А. Бестужев, В. Кюхельбекер и охранитель Ф.Булгарин), гоголевские повести (якобы «грязные»), «Бедные люди» (в оценке К. Аксакова) и основные романы Достоевского (якобы «жестокого таланта»).

Лично я  испытал от знакомства с повестями и романами А. Потёмкина огромную радость прежде всего от самого факта существования в нынешней России такого незаурядного художника. И от убеждения, что его проза способна многих душевно поднять, даже возродить. Удивление и восхищение вызывает у меня  творческая смелость и дерзость, редкая даже среди профессиональных писателей впечатлительность и отзывчивость этого автора, неистосчимость его творческой фантазии, виртуозность перевоплощений в своих, большей частью совершенно далеких от него и несхожих между собой персонажей, верность каждому из них их речи, блеск литературной ономастики и топонимики (обратим внимание на богатую  ассоциативность названий даже реальных городов Канска и Вельска, где действуют герои «Кабалы» и «Русского пациента: в контексте этих произведений первый город оказывается созвучным Кане Галилейской, второй, через польское wielki “великий”, намекает по меньшей мере на всю бескрайнюю российскую провинцию), умение организовать романное действие без общей фабулы, посредством унисона или контрапункта нескольких жизненных позиций, отличающих основных персонажей потемкинских повестей и романов. Читая их, я не раз ловил себя на невольной зависти к  воистину энциклопедической эрудиции Потёмкина, ибо она вовсе не ограничена глубоким усвоением литературы (от Библии и  античной трагедии, «Божественной комедии» Данте и гётевского «Фауста» до  прозы Н. Гоголя, И. Гончарова, М. Салтыкова-Щедрина, Ф. Достоевского, Е. Замятина, И. Бабеля, М. Булгакова, А. Солженицына, Томаса Манна, Ф. Кафки, А. Камю и многих других) и экономическими познаниями, но гарантирует читателю и полную  убедительность такого, скажем,  «специального» героя, как психопатолог Наум Райский  («Русский пациент»).

Я могу только поблагодарить Александра Потёмкина за онтологическую емкость его лейтмотивов, в особенности мотива антропологического кризиса (даже биологического тупика) homo sapiens'а, - проблемы, которая в последние десятилетия все чаще и настоятельнее  осмысливается и  крупнейшими учеными всего мира. И еще  за одну своеобычную примету его  творческой личности, именно – сочетание-слияние в ней художника от Бога с выдающимся ученым и опытнейшим практиком. Так, Потёмкин достигает собственно эстетического эффекта даже при оперировании цифрами – это новость в русской литературе за все время ее существования.

Недзвецкий В.А. Шестнадцать шедевров русской литературы / В. А. Недзвецкий. - М.: Издательство Московского университета, 2014. - 336 с. (Серия "МГУ - школе")

 

 

      

     

  

 

 

КОММЕНТАРИИ

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии