PROINTELLEKT
PROINTELLEKT

Воскрешение античного жанра

Критик Алексей Коровашко о романе Александра Потемкина "Кабала"

Алексей Коровашко,  27 декабря в 13:25 0 582

Роман Александра Потемкина «Кабала» хоть и снабжен подзаголовком «Сочинение для самого себя», но в действительности представляет собой Мениппову сатиру на современное российское общество. Такое утверждение может показаться, как минимум, довольно субъективным, однако нужно помнить, что Михаил Бахтин, который, собственно говоря, и «сконструировал» жанр мениппеи из «осколков» античной литературы, всегда подчеркивал его способность к возрождению в условиях Нового времени (полноценной Менипповой сатирой он считал, в частности, «Мертвые души» Гоголя и романы Достоевского). Поэтому и не будет никакой натяжки в том, если мы попытаемся сопоставить художественные параметры «Кабалы» с теми признаками, которые Бахтин приписывал жанру мениппеи в целом.

В «Проблемах поэтики Достоевского» их список, как известно, открывает обязательное присутствие в соответствующих текстах смехового начала. Если говорить о смеховом элементе в «Кабале» Потемкина, то его наличие связано, прежде всего, с той всеобъемлющей авторской иронией, которая пронизывает произведение от начала и до конца. Именно ирония дает, например, возможность приблизить многочисленные инвективы в адрес нынешнего российского мироустройства к статусу не только публицистических, но и художественных высказываний, превратить прямолинейные оценки и суждения в образные, запоминающиеся характеристики. Так, фраза «на модные преступления нынче все смотрят с завистью», вызывает, безусловно, куда более зримое представление о царящем в России нравственном климате, чем пламенные речи, обличающие различные формы нарастающей моральной деградации.

Еще один признак мениппеи заключается в том, что она «не скована никакими требованиями внешнего жизненного правдоподобия». Эта «раскованность» достигается в «Кабале» за счет удачно выбранной мотивировки: наркотическое состояние, в котором постоянно пребывает главный герой, позволяет автору нанизывать на нить своего повествования что угодно и как угодно, нисколько не заботясь о том, как тот или иной поворот сюжета сообразуется с чисто житейской логикой человеческого поведения, законами природы и тому подобными вещами.

Цель, которую преследует мениппея, состоит в создании «исключительных ситуаций для провоцирования и испытания философской идеи». В классической мениппее для реализации этой цели герои поднимались в небеса, спускались в преисподнюю, странствовали по неведомым фантастическим странам. Петру Петровичу Парфенчикову, центральному персонажу «Кабалы», вполне достаточно «путешествия по закоулкам собственного сознания», в которое его регулярно отправляет наркотик.

Другая важная особенность мениппеи – «органическое сочетание философского диалога, высокой символики, авантюрной фантастики и трущобного натурализма». Эту особенность мы также без труда можем обнаружить в «Кабале». Петр Парфенчиков, совсем как Иван Карамазов с чертом, постоянно ведет метафизические разговоры с виртуальным профессором Кошмаровым; Кошмаров обещает Парфенчикову помочь «вывести королевский бледно-голубой цветок с карбункульными прожилками цвета позднего заката», который главный герой, подобно Генриху фон Офтердингену, склонен воспринимать в качестве символического воплощения жизненного идеала. Парфенчиков по своему усмотрению заставляет изменяться реальность, мимоходом создавая многочисленные возможные миры. Однако, как того и требуют законы мениппеи, фоном для этих фантастических операций служат места предельно приземленные: «заброшенный деревянный домик в городке Кан Красноярского края» (на профанном уровне за ним, видимо, скрывается город Канск, а на сакральном – Кана Галилейская), тюремная камера, кишащая клопами, крошечные обшарпанные комнаты, в которых нет даже стульев, и т.д.

Поскольку мениппея немыслима без постановки «последних вопросов» бытия, главному герою «Кабалы» «уже недостаточно <...> слышать и созерцать окружающий мир, как это делают миллиарды современных людей. Особенно те, кто сидит у телевизора». Он хочет «значительно большего — чувствовать его, размышлять над ним, совершенствовать его».

Универсализм, на который претендует мениппея, органически связан с ее трехпланным построением: действие в менипповой сатире постоянно «переносится с Земли на Олимп и в преисподнюю». Аналогичное взаимопроникновение трех уровней мироздания характерно и для «Кабалы». В конце романа коварный маковый цветок отправляет Петра Петровича в сторону абсолютного несуществования, царство вечного хаоса и смерти.

В мениппее мы часто сталкиваемся с «наблюдением с какой-нибудь необычной точки зрения, например, с высоты, при котором резко меняются масштабы наблюдаемых явлений жизни». Задача такого наблюдения возложена в «Кабале» на жителя Кана Григория Семеновича Помешкина, не только не расстающегося с биноклем пятидесятикратного увеличения, но и научившегося «считывать с губ речь любого, кто оказывался в фокусе его пристального внимания».

Формально-жанровый характер имеет в мениппее и морально-психологическое экспериментирование: «изображение необычных, ненормальных морально-психических состояний человека – безумий всякого рода («маниакальная тематика»), раздвоения личности, необузданной мечтательности, необычных снов, страстей, граничащих с безумием, самоубийств и т.п.». Тот же Помешкин, например, «настолько был влюблен в себя, что никто другой не мог вызвать в нем сексуальных чувств. Неудивительно, что Григорий Семенович частенько онанировал исключительно на собственное отражение». Петр Петрович, разрушивший свою личность непрерывным употреблением наркотиков, является самым настоящим «маковым хаотом», чья идентичность находится под очень большим сомнением: нельзя, например, с уверенностью утверждать, что профессор Кошмаров, инспектор рыбнадзора Леонид Ефимкин и сторож Григорий Помешкин – это самостоятельные «величины», а не разные проекции больного сознания Парфенчикова. Больше того, некоторые из этих «факультативных» героев страдают своими собственными диссоциативными расстройствами. Так, Ефимкин признается, что в нем происходит «какая-то затяжная война <...> между расточителем и скрягой, сумасбродным инвестором и буквоедом-бухгалтером». Помешкин искренне желает «навечно переселиться в мир изменчивых категорий», где «то ты есть, то ты не есть, и никак невозможно установить: ты — это ты или ты — это не ты, а даже неизвестно, кто».

Для мениппеи, как подчеркивает Бахтин, «очень характерны сцены скандалов, эксцентрического поведения, неуместных речей и выступлений, то есть всяческие нарушения общепринятого и обычного хода событий, установленных норм поведения и этикета». В «Кабале» есть эпизод, где этот принцип реализован особенно удачно. Мы имеем в виду попытки Кати Лоскуткиной вести себя «по закону» с теми людьми, которые его практически каждодневно нарушают. Например, ее стремление получить от водителя рейсового автобуса билет за свой проезд воспринимается окружающими как нарушение негласно принятого этикета, внезапно свалившаяся на голову блажь: «Что ты к нему пристала? Садись… Нашлась здесь умная, талдычит: «Билет, билет», — недовольно бросила толстуха средних лет с кошелкой. — Может, тебе еще станцевать? Знаю я таких! Вся зараза от вас…» (другие пассажиры вообще предлагают Катерину избить и высадить). Таким образом, в художественном мире «Кабалы», как, впрочем, и в нашем сегодняшнем существовании, наблюдается инверсия традиционной системы ценностей: то, что является правильным и законным, приобретает репутацию скандальной выходки, а то, что является несомненным нарушением цивилизованных норм поведения, перемещается в разряд никого не удивляющих обычаев.

Довольно часто мениппея «включает в себя элементы социальной утопии, которые вводятся в форме сновидений или путешествий в неведомые страны». В «Кабале» функцию такой социальной утопии выполняет, например, национальный проект профессора Кошмарова, предлагающего улучшить социальные характеристики русских с помощью особой «нанопилюли», объединяющей свойства четырех избранных этносов: немецкого, китайского, еврейского и грузинского. Как полагает Кошмаров, «пятнадцать процентов немецкой генетической закваски» позволят качественно обновить «в русском человеке биомеханизмы, отвечающие за организованность и правовую дисциплину»). «Десять процентов китайской крови повысят трудовую активность и придадут способность к внутренней сосредоточенности. Десять процентов еврейской крови обеспечат развитие предприимчивости и рачительности. А еще пять процентов грузинской крови, несомненно, улучшат внешний вид русского человека, усилят его эмоциональность и жизнелюбие». Все эти генетические изменения должны «пробудить у русских любовь и уважение к собственной стране, к своему народу».

Кроме того, в глубине сознания Парфенчикова периодически возникают видения и планы, не уступающие в своей фантастичности нацпроектам профессора Кошмарова. Например, он выдвигает теорию о том, что государства необходимо создавать, «основываясь не на истории и не на культуре», а на базе социальной предрасположенности отдельно взятых индивидуумов. Благодаря этому новому принципу, в мире будущего обязательно появятся «Страна Генетически Модифицирующихся, Республика Сельхозпроизводителей, Империя Переселяющихся во Вселенную, Республика Спортсменов и Охотников, Союз Художников Мысли и Воспаленного Разума, Автономная Область Приживальщиков, Колония Алкоголиков и Артистов, Край Сексуально Озабоченных и Обжор, Провинция Мастеровых и Ремесленников, Штат Криминала и Болтунов, Департамент Служителей Различных Культов…» Однажды Парфенчикову даже примерещилась отбросившая «потребительскую ментальность» Москва, в которой царствовали «две главнейшие профессии — ученый и библиотекарь».

Неотъемлемая особенность мениппеи – ее злободневная публицистичность. Этот жанр не просто тяготеет к фельетону и полемике, но и содержит вполне прозрачные намеки на те или иные проблемы, события и лица. Вполне закономерно поэтому, что в «Кабале» зашифрованность современных российских политических деятелей является минимальной.

Мениппея широко использует различные вставные жанры: новеллы, письма, ораторские речи и т.д. Есть они, разумеется, и в «Кабале». Всё тот же Парфенчиков, например, находясь уже, правда, в ипостаси заключенного, пишет под диктовку надзирателя следующее письмо на волю: «Дорогие мои! Если вы хотите меня еще раз в жизни увидеть, если желаете мне здоровья, если в вашей душе сохранилась хоть малейшая жалость ко мне, прошу вас: отдайте голоса за Эту партию. Упросите соседей, моих учителей, одноклассников, армейских друзей, спартаковских болельщиков, с кем я каждую игру болел в “Лужниках”, всю родню — мне нужно семьдесят голосов! Эта партия спасет меня. Ваш Петр Парфенчиков».

Единственный признак мениппеи, который в «Кабале» проявляется, пожалуй, не в полной мере, это «многостильность и многотонность». Если на идейном уровне для произведения Александра Потемкина действительно характерен полифонизм, выражающийся в беспрерывном столкновении различных точек зрения на действительность, то на уровне переключения стилистических «регистров» мы имеем дело с некоторым однообразием звучащих в романе голосов: интонация повествователя почти всегда совпадает с интонациями персонажей; она, если так можно выразиться, «гомогенизирована».

Но это, надо признать, нисколько не мешает общению с умной, интересной и необычайно своевременной книгой.

КОММЕНТАРИИ

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии