PROINTELLEKT
PROINTELLEKT

«Я» и «Подросток»: диалог текстов

Культуролог, историк религии, публицист Сергей Антоненко о романах Федора Достоевского и Александра Потёмкина

Сергей Антоненко,  23 августа в 6:50 0 1650

Сопоставлять творчество писателей, да ещё живших в разные времена – дело неблагодарное. Причин тому немало. Начнём с того, что и литературная критика (которая сама вроде бы относится к литературе), и «строго научное» литературоведение так и не выработали общепризнанные объективные критерии качества художественного слова. И потому столь часто как отзывы блогеров, так и претендующие на глубину и серьёзность аналитические тексты маститых филологов – не говоря уже об оценках собратьев по писательскому цеху – сводятся, в конечном итоге к одному: «цепляет – не цепляет». А «цепляет» ведь каждого из читателей своё – в зависимости от характера, темперамента, воспитания, уровня культуры.

Не говоря уже о том, что смена эпох смещает фокус общественных и личных интересов, заставляя переоценивать признанные шедевры, свергать с пьедестала кумиров. Проверка временем – самое, пожалуй, безжалостное испытание для творчества любого художника… И, конечно, каждый литератор вправе претендовать на то, что он создаёт свой собственный мир, который можно оценивать только по его же внутренним законам (таким образом, критик, в идеале, должен быть даже не единомышленником, а персонажем автора!)… Однако взаимное соотнесение текстов может быть и продуктивным – в том случае, если между их создателями существует внятный идейный диалог.

Именно такая смысловая перекличка, по мнению многих вдумчивых читателей и профессиональных исследователей, намечается между произведениями Фёдора Михайловича Достоевского и нашего современника Александра Петровича Потёмкина. Кажется, подобные параллели нуждаются в развитии и углублении – это поможет нам не только лучше понять сочинения обоих романистов, но, быть может, открыть нечто важное «о времени и о себе».

Автору данных строк уже приходилось писать о книгах Потёмкина, предваряя свои размышления оговоркой, которая необходима и сейчас: не будучи профессиональным критиком или дипломированным филологом, автор не берётся рассуждать о поэтике, стилистике и чисто художественной составляющей произведений, равно как и об их достоинствах с точки зрения развития русского литературного языка. Угол нашего обзора иной: это прояснение экзистенциального и духовного содержания; исследование идейного послания, вложенного романистами в речи и саморефлексию героев.

Впрочем, судя по всему, как для Александра Потёмкина, так и для Фёдора Достоевского наиболее желателен именно такой ракурс восприятия их сочинений. Очень разные, эти писатели, тем не менее, представляют одну традицию профетического высказывания. Порой – и нередко! – они обращаются к современникам с истинно библейским пророческим пафосом, который, конечно, исключает тщательную огранку творения. Оба романиста – русский классик и сегодняшний критически настроенный интеллектуал, гуманист XIX века и постгуманист (и даже трансгуманист!) Третьего тысячелетия – при всей своей несхожести близки в предпочтении содержания форме. Для них – как и для весьма немалой когорты русских писателей-мыслителей – важнее быть «властителями дум», нежели «художниками слова» [1]. Важнее достучаться, докричаться до людей, чем найти новые интересные стилистические решения.       

Среди многих возможных параллелей, остановимся на тех, которые возникают при прочтении романа Достоевского «Подросток» и романа Потёмкина «Я» (или «Я» - в некоторых публикациях однобуквенное название набирается курсивом и, думается, в этом есть определённый непраздный смысл). Эти тексты находятся между собой в интересной связи: они как бы «отзеркаливают» друг друга. «Подросток», как и все вершины творчества Достоевского – необходимый интеллектуальный «бэкграунд» для восприятия и оценки идей Потёмкина. В то же время, после прочтения «Я» можно вновь обратиться к текстам Фёдора Михайловича и увидеть их в новом свете, позволяющем различить прежде скрытое и переоценить бесспорное. Именно таким путём и прошёл автор данных строк.

К роману Достоевского хорошо подходит известное высказывание «Как корабль назовёшь, так он и поплывёт». Слово «подросток» часто употребляется с эпитетом «трудный», хорошо подходящим для характеристики произведения: непростым для восприятия является его текст, сложной была и судьба романа. В отличие от многих других больших полотен, созданных Достоевским, «Подросток» (публиковался в 1875 году) не вызвал широкого общественного интереса и внимания. От автора изданных тремя годами раньше «Бесов» явно ждали большего. Критика романа была суровой, если не сказать уничижительной.

Вот мнение публициста из консервативно-охранительного лагеря, В.Г. Авсеенко: «Автор снова вводит читателя в душное и мрачное подполье, где копошатся недоучившиеся маньяки, жалкие выскребки интеллигенции, безвольная и бездольная жалочь, люди, «съеденные идеей», спившиеся фразёры и тому подобная тля…». В романе критик нашёл лишь «бесконечные разговоры между лицами одного и того же типа, выражающимися одним и тем же языком, отсутствие всякого действия, за исключением расточаемых на все стороны пощёчин, невыясненность и, так сказать, недействительность большей части лиц».

Приведём также мнение с иной стороны баррикад, разделявших тогда русское образованное общество. Народник-«якобинец», один из первых русских вдумчивых читателей Маркса, демократ и социалист П.Н. Ткачёв, опираясь на анализ текста романа, выносит Достоевскому свой вердикт: «почти все действующие лица в его произведениях являются людьми односторонними, не вполне нормальными, весьма сильно смахивающими на пациентов из сумасшедшего дома… Автор не в состоянии создать целостного, всесторонне гармонически развитого художественного характера… значение г. Достоевского как художника с чисто эстетической точки зрения очень и очень невелико».

Заметим, что сегодня ровно те же самые заявления высказываются некоторыми претенциозными критиками, не имеющими должного автотитета в литературных кругах, по отношению к текстам А.П. Потёмкина: очернительство, одномерность характеров, отсутствие эстетической составляющей… В то время, как ведущие эксперты из академических кругов - профессора и доктора филологических наук высоко оценивают его произведения, иные сегодняшние ревнители высокой художественности бичуют произведения А.П. Потёмкина используя буквально те же выражения, которые некогда критики адресовали Ф.М. Достоевскому.  Всё это заставляет задуматься…

Вот, скажем, характерный отзыв критика, не приемлющего творчество Потёмкина. Он написан по заказу газеты «Российский писатель» Ириной Репьёвой: «Трудно человеку с нормальной психикой и с неизвращённым нравственным опытом понять А. Потёмкина… Не только текст романа [речь идёт о романе «Человек отменяется». – С.А.], а и сам замысел его художественным не назовёшь даже под наркозом». «Писатель-антропофоб», «маниакальное стремление копить только грязь в качестве улики против человечества», герои «созданы словно бы под копирку»… в своё время подобные филиппики звучали в отношении Достоевского. Впрочем, Ирина Репьёва, по крайней мере, прочитала как минимум один роман Александра Потёмкина. Для иных же авторов (Галина Юзефович, Виктор Топоров) приговором служит один только факт занятия писателя бизнесом, его прежнее нахождение на государственной службе, а также предпринимаемые им шаги по рекламе и продвижению собственных произведений. Что ж, подобные «грехи» имелись у многих русских писателей – начиная даже не с Пушкина, а с Ломоносова… Но пора нам перейти от этого блиц-обзора критики к рассмотрению самих произведений.    

Роман Достоевского отличается весьма сложным и прихотливым рисунком сюжетных линий. Автору, да ещё писавшему явно торопясь (Фёдор Михайлович жил литературным трудом, и не мог себе позволить спокойно, в усадебной тиши, прописывать развитие действия), порой трудно управлять своими героями и даже уследить за каждым из них.  В достоевистике хорошо известен такой курьёзный факт: одна из героинь романа, мать покончившей самоубийством девушки Оли, в первой части романа никак не названа, во второй появляется под именем Дарьи Онисимовны, ну а в третьей… фигурирует уже как Настасья Егоровна! Есть, впрочем, исследователи (Т.С. Карпачева), которые полагают, что автор сознательно сохранил в окончательном варианте текста случайную ошибку – для того, чтобы показать, насколько неузнаваемо в хаосе взбаламученной русской жизни может меняться человек.

Роман Потёмкина более компактен, нежели «Подросток» (впрочем, он и по объёму значительно меньше). Хотя, если прочесть текст «под лупой», можно и в нём найти сюжетные несоответствия и анахронизмы – это вообще характерная черта русской литературы, отслеживаемая литературоведами начиная с «Евгения Онегина»: тексты у наших писателей выходят порой противоречивые, как сама жизнь. Так, например, у Потёмкина герой попадает в Москву в позднеперестроечное время, на границе двух эпох. И погружается в городской пейзаж, в котором причудливо сочетаются разновременные элементы: выйдя со станции метро «Библиотека имени Ленина», он видит памятник  Достоевскому (великий писатель очень «неуклюже сидит»); рядом «…на здании бирюзового цвета виднелась выцветшая табличка: «Приемная Верховного Совета РСФСР». «Остатки прежней империи», - мелькнуло у меня в голове».

На метро он проезжает станцию «Лермонтовская», устраивается на работу в Староваганьковском переулке, а затем проворачивает афёры с чеками Внешпосылторга. Все эти реалии совпасть на едином временном отрезке никак не могли! Когда напротив Библиотеки имени Ленина, в доме № 4/7 на углу проспекта Маркса (ныне Моховая) и проспекта Калинина (ныне Воздвиженка) находилась Приёмная Председателя Президиума Верховного Совета СССР (а не РСФСР!), никакого несуразного памятника Достоевскому у библиотеки не было, он появился только в 1997 году, к 850-летию Москвы. «Лермонтовскую» переименовали в «Красные ворота» в 1986 году, чеки Внешпосылторга перестали ходить в начале 1988 года, а Староваганьковский переулок (в советские годы – улица Маркса и Энгельса) вновь обрёл историческое имя в 1996 году. В случае с потёмкинским романом также вполне возможно, что сдвиг временных пластов входил в авторский замысел: таким образом ещё больше подчёркивается солипсистская направленность текста.

Оба рассматриваемых нами произведения написаны от первого лица; изложение событий в них идёт в форме монолога, с вкраплением пересказываемых разговоров главного героя с другими персонажами. Благодаря этому читатель очень скоро оказывается полностью вовлечён во внутренний мир рассказчика, начинает смотреть на происходящее вокруг его глазами. Кто же этот главный герой? У Достоевского это Аркадий Долгорукий, незаконнорожденный сын помещика Версилова и его дворовой девушки. У Потёмкина – Василий Караманов, сирота из Путивля, отбывший срок в детской колонии и устроившийся работать дворником в московский дом-музей художника В.А. Серова. Возраст обоих героев – уже далеко не подростковый. Аркадию в то время, когда он пишет свои записки, исполнилось двадцать лет, а происходили с ним описываемые события годом раньше, когда ему было девятнадцать. Василию несколько раз подправляли метрики (отнюдь не в его интересах). В начале романа он характеризует себя: «я… двадцатисемилетний мужчина, согбенный под тяжестью глубоких переживаний». В конце же о нём говорится, что «по документам ему тридцать три года, фактически – тридцать».

Значительная часть потока саморефлексии героев посвящена воспоминаниям о детстве. И Долгорукому, и Караманову пришлось в ранние годы столкнуться с жестокостью, несправедливостью. В потёмкинском романе картины детства более тёмные, мрачные; детские впечатления Подростка содержат проблески света, любви, тепла. Но в обоих случаях главное, чему подвергаются юные герои – это унижение их человеческого достоинства. У Достоевского, в духе XIX века, это унижение социально камуфлировано, у Потёмкина – предстаёт во всей своей наглой откровенности. Если принять версию, что Александр Петрович находится в творческом диалоге с Фёдором Михайловичем, то можно легко считать послание Потёмкина: за последние полтора столетия, в течение которых можно было бы ожидать развития человечности, насилие над личностью (даже над личностью ребёнка) только раскрепостилось, стало более прямым и циничным.

Углубляется – от Достоевского к Потёмкину – отчуждённость главных героев от общества. Оба они испытывают одиночество и находят в нём внутренние ресурсы для саморазвития. «Я не привык к обществу, даже к какому бы ни было, – признаётся Подросток. – В гимназии я с товарищами был на ты, но ни с кем почти не был товарищем, я сделал себе угол и жил в углу». Спустя какое-то время он говорит: «Нет, мне нельзя жить с людьми… Моя идея – угол». Однако, похоже, что в нелюдимости Долгорукого немало подростковой рисовки. На протяжении всего романа он интенсивно взаимодействует с окружающими и, что важно, делает это ведёт себя искренне, часто общается на исповедальной волне. В сущности, его одиночество – следствие возрастных комплексов («я решительно не создан для общества… Когда я куда вхожу, где много народу, мне всегда чувствуется, что все взгляды меня электризуют. Меня решительно начинает коробить, коробить физически»).

Караманов же одинок не в социальном или психологическом, а в самом глубоком экзистенциальном смысле. Он вообще не переживает по поводу своей отделённости от других людей (в детстве, кажется, это было для него проблемой – но не тогда, когда мы наблюдаем за его московскими похождениями). Его «угол» - вполне определённый, пространственный: каморка дворника в самом центре Москвы, символ тотального одиночества посреди столичного мегаполиса. Это – полностью дифференцированная личность. Но, в отличие от своего «предшественника» из романа Фёдора Михайловича, Василий совершенно не испытывает комплексов! Он легко примеряет на себя различные социальные роли – жулика, недалёкого и преданного партийного служаки, рабочего сцены, молодого учёного. Холодно и отстранённо подходит он к общению: любой контакт с людьми для него своего рода эксперимент, нуждающийся в последующем разборе, анализе.   

Ещё одна важная черта, вроде бы сближающая героев – безотцовщина. Впрочем, у Долгорукого есть даже два отца: официальный и, как сейчас выражаются, биологический. И с обоими Подростка связывают сложные, но глубокие и интересные для читателя отношения. Есть у него и мама – один из самых светлых персонажей романа. При этом многие размышления Аркадия проникнуты внутренним ощущением сиротства и неприкаянности… Сиротство же Караманова – тотальное, безусловное. Оно вроде как не оставляет даже какого-то зазора для сентиментальности: «Когда мне было пять лет, мой отец изнасиловал финскую туристку и нанес её мужу тяжкие телесные повреждения… коммунистическая Фемида вынесла приговор: высшая мера наказания. Его расстреляли. Тогда все в округе стали называть меня «отпрыском выродка». В шестилетнем возрасте я лишился матери: после такого семейного позора она быстро пристрастилась к наркотикам… и в двадцать восемь лет умерла от передозировки кукнара – опийного отвара».  

Однако даже о таких родителях Василий тосковал, будучи ребёнком. Он признаётся себе, что в детстве ему представлялось: отец вовсе не расстрелян, а затаился, чтобы подсмотреть за его жизнью, поведением, способностью выживать в безотцовщине: «казалось, что он вот-вот появится, обнимет, накупит одежды, сладостей – и начнётся новая жизнь». А понравившуюся чужую тётку он однажды назвал мамой, а та в ответ бросила: «Проваливай, дурачок!»… Достоевский писал свой роман о разрушении семейных ценностей, о «неблагообразии» жизни и нравственного облика людей в стремительно капитализировавшейся России. Потёмкин фиксирует последнюю стадию аннигиляции человеческого начала в окружающем героя мире. Пройдя в отрочестве через тяжкие испытания и горькие разочарования, Караманов парадоксальным образом обретает себя. И здесь мы подходим к главному моменту, по которому возможно сопоставление двух романов.

Их главные герои одержимы «идеей», каждый своей. Оба исполнены сознания собственной миссии, стремятся «реализовать своё предназначение». Каковы же концепции, овладевшие умами молодых людей? Обе они кажутся, на первый взгляд, сугубо индивидуалистическими. Василий Караманов в какой-то момент осознаёт, что он… не человек! Точнее, не человек господствующего на сегодняшний момент биологического подвида, не кроманьонец. «Я появился в Путивле – значит, мой биологический вид с уверенностью можно назвать «путивльцем», – рассуждает он.

На протяжении всего повествования Василий находит всё новые подтверждения исчерпанности возможностей нынешнего человечества: «кроманьонца изменить к лучшему невозможно… Его интеллект и культура более не развиваются. Мутации не дают положительного эффекта, самосовершенствования не происходит. Это и есть конец одного из циклов эволюции и начало зарождения нового вида». Подчеркнём: убеждённость в отсутствии перспектив у Homo sapiens приводит нашего путивльца не к пессимистическому ожиданию конца истории, а к радостной готовности встретить пришествие нового человека– Homo cosmicus, способного шагнуть в просторы Вселенной. Себя Караманов видит одним из первых – возможно, самым первым – представителем этой новой когорты. Его собственная миссия вырисовывается в сознании героя довольно смутнно, но, обобщая, можно сказать, что Василий хочет ускорить эволюцию, облегчить переход от кроманьонца к путивльцу. Готовя себя к исполнению этой великой задачи, герой напряжённо штудирует книжные богатства главной библиотеки страны. Живёт он при этом более чем аскетично.

Цель Долгорукого вроде бы лежит совершенно в другой плоскости: «Моя идея – это стать Ротшильдом, – признаётся  он читателям, - стать так же богатым, как Ротшильд; не просто богатым, а именно как Ротшильд». Вроде бы предельно банальная мечта для юноши, живущего в эпоху первоначального накопления капитала. Но Достоевский не был бы Достоевским, если бы представил нам простой, одномерный человеческий тип. На самом деле, ротшильдовское богатство – не цель, а средство для Долгорукого. Цель же – двоякая: «могущество и уединение». Могущество, впрочем, нужно не для того, чтобы повелевать или манипулировать людьми, а скорее, для чего-то в духе пушкинского идеала «покой и воля»… Вот мы и подошли к пониманию «идеи» Подростка: по сути, она сводится к обеспечению себе гарантий внутренней духовной свободы в глубоко несвободном мире. Интересно, что на пути к реализации своей главной задачи Аркадий решается на столь же строгое самоограничение, как Караманов. Его «тайна», формула его дисциплины проста и созвучна карамановской: «упорство и непрерывность».

Если бы герои двух романов встретились и в свойственной им исповедальной манере обменялись «идеями», – сколь жалкой показалась бы первому cosmicus сокровенная мечта Подростка! Действительно: свобода… но для чего?! «Забьюсь в скорлупу и стану совершенно свободен», - проговаривается Аркадий. Не таков его антагонист. Ему тоже не чуждо стремление укрыться в одиночестве, но – исходя из его утопической теории – это одиночество будет временным: вскоре на просторы Земли хлынут представители новой расы/нового подвида человечества. И вмести с ними можно будет свершать поистине великое!.. Вектор эскапизма Караманова направлен не в уютную «скорлупу», а на просторы космической эволюции, причастность безграничному горизонту которой столь явственно ощущает герой Потёмкина. «Программа путивльцев – переселение земного интеллекта в просторы космоса», - «скромно» заявляет первый путивлец.

Мы уже несколько раз сталкивались с тем, что между двумя текстами как бы сама собой завязывается полемика. Не думаю, что Александр Петрович сознательно «троллит» Фёдора Михайловича, но некоторые страницы «Я» несут издевательско-ироничные замечания по поводу идей «Подростка» (точнее, Подростка без кавычек – Аркадия Долгорукого). Незаконнорожденный сын помещика надеется достичь экономического уровня Ротшильда путём обычного, но фанатически целеустремлённого накопления. Потёмкин (отметим, что автор «Я» – сильный, признанный в профессиональном сообществе экономист) устами своего героя словно замечает на это: ничего не получится; никакие «нормальные» экономические стратегии не приведут к стабильному успеху, ведь порочен сам изначальный материал – человеческая природа. Караманов достаточно подробно, с цифрами и фактическими данными, обосновывает тезис: содержание обычного человека обходится чрезвычайно дорого: «Человек нерентабелен, он полный банкрот!.. Человека надо менять, его делать рентабельным! Весь секрет в этом! Как можно добиться рентабельности нации, если каждый её член… абсолютно нерентабелен?».

Другая грань несостоятельности человека как вида и как явления – его нравственное банкротство. И здесь опять трудно удержаться от параллелей с Достоевским. Автор «Идиота», «Преступления и наказания», «Братьев Карамазовых» заслужил всемирную славу благодаря тонкому и беспощадному препарированию тёмных каверн души человеческой. Но Достоевский верил – и вполне определённо заявлял об этом в своих программных публицистических выступлениях – в возможность исправления, очищения, нравственного возрождения человека и человечества. Герой романа «Я» приглашает аудиторию расстаться с этими иллюзиями. Вся история, по его мнению, свидетельствует о безнадёжности попыток улучшить Homo sapiens путём привития ему моральных ценностей.

«Сколько книг написано, – восклицает Караманов (в романе это одна из его «суб-личностей» – адвокат) – чтобы улучшить нравственность человека, сколько молитв прошёптано, сколько обрядов совершено в церквах, синагогах, мечетях, сколько лекций прочитано, сколько стихов, песен и музыки посвящено этой теме! Что же изменилось в человеке? В его нравственном статусе? В его генной архитектуре? В его разуме? В его сердце? Стал он более законопослушным? Нет! Более гуманным? Нет! Более устремлённым к знаниям? Нет! Полюбил ли род человеческий всей душой? Тоже нет! Сделал он что-нибудь, что приблизило бы его к вечной жизни? Нет!». Рассуждая о безуспешности попыток облагородить человека, Караманов вскользь говорит о том, что ничего не добились на этом направлении и «ученики и последователи Иисуса Христа». Этот потёмкинский пассаж звучит совершенно в духе «Великого Инквизитора»… Для Достоевского абсолютно неприемлемы «женевские идеи» – «добродетель без Христа». Носитель подлинной веры, странник Макар Иванович Долгорукий, добродетель со Христом видит как исполнение слов Спасителя: «Поди и раздай твое богатство и стань всем слуга». Это – путь к благоденствию не только личному, но и общественному: «не будет ни сирот, ни нищих, ибо все мои, все родные…».

Герой Потёмкина подобные утопические перспективы не рассматривает и вроде бы в Христе не нуждается. Но в качестве эпиграфа к роману «Я» автор избрал речение, знакомое едва ли не каждому христианину: «Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом!». Оно приписывается Иринею Лионскому, Афанасию Александрийскому, Василию Великому – а, на самом деле, имеет источником работы каждого из этих трёх Отцов Церкви…  

Выход из нравственного тупика, который предлагает Караманов – радикальное изменение генной архитектуры, генного ансамбля человека. Подобный «биологизаторский» подход, наверное, ужаснул бы Достоевского… Мы же попробуем не испугаться и внимательнее вчитаемся в завершающие строки романа «Я» (сцена «суда», перед которым предстал Караманов). Есть основания полагать – потёмкинский текст даёт нам такую возможность! – что манипуляции с генетическим кодом для автора есть не что иное, как метафора всё той же духовно-нравственной и интеллектуальной работы. По крайней мере, тут речь не идёт о чисто механическом конструировании нового гомункулуса-cosmicus’а. Судите сами: «Обретите своё Я! Тогда вы познаете и своего Отца!...» – «С чего вы хотите начать? – озираясь по сторонам, почти шёпотом спросил судья. – Вы что-то такое уже наметили?» – «Я начну с изгнания из генной архитектуры человеков гена спроса на материальные блага». – «А дальше?» – «Расширю полномочия гена духовного потребления, чтобы взрастить их разум».

Как известно, мысль об исчерпанности новоевропейской прогрессистской парадигмы развития и грядущих грозных, но и благодетельных трансформациях бытия человечества была не чужда Достоевскому. Поразительно, что в некоторых местах «Подростка» можно встретить высказывания, совершенно карамановские не только по духу, но и по форме! Один из героев романа, Крафт, не смог жить[2] после того, как «вывел выводы на основании физиологии [! – С.А.], которые признаёт математическими» о том, что «русский народ есть народ второстепенный, которому нужно послужить лишь материалом для более благородного племени». Поставим здесь вместо русских – кроманьонцев, вместо физиологии, френологии и краниологии (этими специальными дисциплинами Крафт тоже занимался) – генетику… и получится готовый пассаж из романа «Я»!

Вот ещё один пример из того же ряда. Персонаж «Подростка» Тихомиров проповедует: «Человечество накануне своего перерождения, которое уже началось [!!! – С.А.]. Предстоящую задачу отрицают только слепые. Оставьте Россию, если вы в ней разуверились, и работайте для будущего, – для будущего ещё неизвестного народа, но который составится из всего человечества, без разбора племён». Комментарии, как говорится, излишни…

   Ещё более достойно удивления, что Достоевский – великий магистр амбивалентности и антиномии – как бы уже выстраивает ответы на декларации Караманова, обнажая не слишком крепко сработанные «швы» его теории. Буквально одним стаканом холодной воды он гасит весь тихомировско-карамановский энтузиазм по поводу грядущих перспектив обновлённого человечества. Для этого требуется всего лишь увеличить временную перспективу рассмотрения проблемы. «Да зачем я непременно должен любить… ваше там будущее человечество,– вопрошает Аркадий Долгорукий, – которое я никогда не увижу, которое обо мне знать не будет и которое в свою очередь истлеет без всякого следа и воспоминания (время тут ничего не значит), когда Земля обратится в свою очередь в ледяной камень и будет летать в безвоздушном пространстве с бесконечным множеством таких же ледяных камней…». Впрочем, в реальном споре путивлец оказался бы способен парировать: но ведь Homo cosmicus будет способен покинуть Землю и переселиться за тысячи и миллионы световых лет, в иные области Вселенной.

А как же всё-таки обстоит дело с наличным, так сказать, человечеством? Как относиться к тем, кто ещё не перестроил свою генетическую структуру, не стал путивльцем (или не осознал себя им)? Традиции, сложившиеся в духовном космосе русской литературы, не позволяют Караманову относиться к окружающим с холодной жестокостью. В определённый момент он осознаёт, что – вполне в духе Достоевского! – испытывает «к человекам вообще» хотя и не симпатию, но «жалость, сострадание, лёгкую иронию».

Настроение Василия близко к тому, о чём говорит своему сыну помещик Версилов: «…Друг мой, любить людей так, как они есть, невозможно. И однако же, должно. И потому делай им добро, скрепя свои чувства, зажимая нос и закрывая глаза (последнее необходимо)… Люди по природе своей низки и любят любить из страху; не поддавайся на такую любовь и не переставай презирать… Любить своего ближнего и не презирать его – невозможно».

…Чем глубже вникаешь, вчитываешься в тексты двух романов, тем более явственно проявляется их изоморфизм. Сопоставление сюжетов и идей вызывает к жизни постмодернистский вопрос: сознательно ли Александр Потёмкин выстраивает полемику с классиком, или же в диалог «вступают» сами тексты – разумеется, при участии читателя, свидетеля и секунданта этой дуэли? «Всемирное боление за всех», столь блестяще выраженное Достоевским в прозе и публицистике, объединяет оба рассмотренных нами текста, фиксирующих разные этапы развития – или деградации? – человека и человечества. Можно сказать, что текст Потёмкина – результат проверки ценностей Достоевского историей; своего рода художественная запись эксперимента, которую каждый может интерпретировать в пределах собственного понимания. А эксперимент этот, связанный с судьбами рода Homo sapiens, кажется, всё-таки продолжается…

                                                                                              

[1] Сегодня многим, изучавшим Ф.М. Достоевского в школе, трудно поверить, что признанные критики XIX века строго осуждали писателя за небрежную работу с языком, навязчивую дидактичность, излишнюю запутанность и повторяемость сюжетов, тяготение к бульварным криминальным историям.

[2] Самоубийства в «Подростке», как и в других романах Достоевского – дело едва ли не будничное. При желании, это можно использовать как лишний аргумент в пользу концепции «исчерпанности» и «обречённости» человека нашего подвида: природа устраняет бесперспективный с генетической точки зрения материал… 

P.S. В отличие от упомянутых в статье Сергея Антоненко малоизвестных критиков, таких как Ирина Репьёва, или критикессы популярного чтива Галины Юзефович, рецензирующих творчество Александра Потёмкина, выдающиеся мыслители современности - доктор философии, культуролог, литературовед Светлана Семёнова, и профессор МГУ, доктор филологии Михаил Маслин, а также другие эксперты из академических кругов – высоко оценивают романы автора и его место в русской литературе.

Через несколько дней на сайте будут размещены рецензии Светланы Семеновой и Михаила Маслина на  роман Александра Потёмкина «Человек отменяется». А если читатели пожелают, то будут опубликованы рецензии и других известных литературоведов.

ИД «ПоРог»

КОММЕНТАРИИ

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии