PROINTELLEKT
PROINTELLEKT

Игры разума по-русски

Сергей Антоненко о романе Александра Потемкина "Кабала"

Сергей Антоненко,  13 января в 11:24 0 452

Роман Александра Потёмкина «Кабала», несомненно, имеет все шансы на то, чтобы занять особое место в ряду литературы «путешествий сознания». Если бы перед критиком стояла задача «раскрутить», «распиарить» «Кабалу» как коммерческий проект – акцент, несомненно, следовало бы сделать на том, что автор ярко, сочно, со знанием дела, пишет о двух чрезвычайно актуальных и востребованных ныне сюжетах: о наркотизации и коррупции. Под кабалой может пониматься и наркотический плен («вечная опийная кабала»), и тяжкие оковы расхитительства и мздоимства, сковавшие силы нации, и духовная несвобода, зашоренность наших соотечественников.

Текст романа – сложный, многоплановый; порой он звучит как философская проза, а иногда – как едкая сатира. Автор, перемежая гротесково-фантасмагорические картины с утрированно реалистичными описаниями, пишет о жизни страны и людей словно бы с болезненной усмешкой. Переживаемое наркозависимым субъектом ощущение «неподлинности» реальности, зыбкости осязаемого мира в романе Александра Потёмкина становится своеобразной метафорой извращённости и абсурдности нашего социального бытия, всей системы общественных отношений сегодняшней России.
Личности его героев словно тронуты тленом. …Быстро разрушающийся физически человек, для которого кайф от потребления молотого опийного мака («кукнара») уже давно заслонил не просто все радости жизни, но и саму жизнь как таковую. Его «ученик» и спутник в опийных похождениях – ненавидящий человечество, страдающий патологическим нарциссизмом. Коррупционер из сибирской глубинки, бывший мент – уже не жестокий даже, а абсолютно бесчувственный, подобно нанятой им «бригаде» бывших спецназовцев. Другие, второстепенные действующие лица: проходимцы и проститутки, изверившиеся, забитые (но не потерявшие некой животной хитрости) работяги и нечистые на руку носители власти… Единственный более или менее вызывающий симпатию персонаж – хромая девушка, продавщица в магазине в глухом провинциальном городке Кане (где собственно и разворачивается основное действие). В результате потребления чудесной «нанопилюли» она преображается, получает невиданный заряд энергии, начинает строить новую жизнь – для того, чтобы в финальной сцене романа войти «на равных» во всё тот же гнусный мир московской «шикерии».

Надо сказать, что авторский «кастинг» персонажей лишает читателя возможности вступить во внутреннюю полемику с идеями, которые озвучивают герои. Никто из действующих лиц (кроме, может быть, умирающей старухи-целительницы в самом конце романа) не выступает как носитель нравственного авторитета; на всех, кто появляется на страницах «Кабалы» лежит печать некой моральной обречённости.
О прозе Александра Потёмкина критики писали в связи с таким явлением, как «постгуманизм». Постгуманистическое видение не означает отрицание сформированных на пороге Нового времени гуманистических ценностей и постулатов. Это лишь констатация объективного иссякания человечности (по крайней мере в её традиционном понимании) в технократическую эру. Для писателя постгуманистического направления живая человеческая личность со всеми её бедами и победами не представляет больше самостоятельной ценности – значение имеет прежде всего «контент», в нашем случае – идейное содержание того или иного образа-персонажа. Идеи же представляются чаще всего по принципу игры в бисер – эту нескончаемую (точнее, кончающуюся только со смертью) игру ведут сами с собой главные герои романа «Кабала».
Созерцание социального пейзажа, созданного Александром Потёмкиным, пробуждает в памяти горько-ироничные строки А.М. Горького: «Ведь дело происходило в России, а там у каждого всегда что-нибудь ноет и болит». В заявлениях героев романа постоянно звучат нотки безнадёжные и самооправдательные: «А за бортом элиты в нынешнем Отечестве без маковой головки погибнешь враз»; «С честью в душе не проживёшь. Измордуют!». Перед нами – больная страна, где саморазрушение, ложь и негодяйство стали привычным делом, где априори невозможно любое созидательное действие. Бежать из этого мрака некуда и, собственно, незачем – отсутствие веры у героев не даёт им возможности выстраивания сколько-нибудь состоятельного альтернативного жизненного проекта.
Главный герой – Пётр Петрович Парфенчиков – выписан автором как вполне законченный мерзавец («промотал отцовское состояние», «дед помер, бабку сдал в дом престарелых… родителей отца вынудил продать апартаменты в Москве и дачу в Тарасовке»). Разочаровавшись в столичной тусовочной жизни и человеческой цивилизации вообще, он находит спасение в опиумных грёзах. Он мечтает «реализоваться в беспокойных мечтах, в играх воспалённого сознания» – и меняет оставшийся от прежней жизни «Пежо» на солидный запас «кукнара» и заброшенный деревянный домишко в посёлке городского типа Кане Красноярского края. Как-то прилично обустраиваться здесь он не собирается – просто потому, что в принципе не предполагает прожить на белом свете свыше пяти лет. Никакой сколько-нибудь позитивной или хотя бы осмысленной программы у него нет: лишь «домик, пустая до горизонта, пригодная для посадки мака земля, и полное одиночество». «Весь мир должен умещаться лишь в моей голове и со мной уйти в небытие», - рассуждает Парфенчиков. Как и большинство испытывающих зависимость от психоактивных веществ, он исключительно высоко оценивает свою собственную личность, периодически просто поёт дифирамбы себе.

Немного позднее эта внутренняя, нереализованная направленность к социальному эксперименту объективируется в сознании героя – перед ним предстаёт «невзрачный очкарик», профессор Евгений Кошмаров. Фантасмагорический персонаж, «чёрный человек» или Мефистофель романа, Кошмаров даёт себе следующую примечательную самоаттестацию: «расточительная на мерзости столичная тусовня, отхватившая, используя подлог, роль интеллектуальной части общества, выдавила меня в закулисье. Поэтому публике я не виден. Но хочу с гордостью заметить, что, тем не менее, появляюсь всегда без вызова, стремясь доказать свою научную исключительность… Я ведь единственный, кто точно предвидит обстоятельства самого ближайшего будущего. Нет, я не прорицатель, не оракул. Я, так сказать, модулятор нового времени». «Профессор» словно воплощает «дух века сего»: «сегодня… совершенно бесперспективно существовать в монокультурном пространстве». Носитель говорящего имени «Евгений» предлагает Парфенчикову стать участником ряда евгенических экспериментов по улучшению русского этноса, причём опыты будут ставиться на самом Петре Петровиче. В заявлениях Кошмарова-Парфенчикова иногда звучат нотки юродства: «забуксовал наш этнос», и исправить ситуацию может только вливание новой крови (потом появляется волшебная «нанопилюля» как своего рода препарат второго поколения).
Сюжет с профессором даёт автору возможность провести читателя через галерею сатирически-гротескных образов, иллюстрирующих некие фундаментальные пороки нашего национального сознания (чванство, самолюбование, отсутствие деловой культуры и практической сметки и т.п.). Причём альтернатива этим порокам – не лучше нашего нынешнего состояния. Воплотившийся на время в преуспевающего менеджера (после кошмаровской инъекции, добавившей в его кровь пятнадцать процентов немецкой крови, десять китайской, десять еврейской и пять – грузинской) Пётр Парфенчиков рассуждает в совершенно молчалинском духе (помните? – «умеренность и аккуратность»): «Две похвалы в день от хозяина фирмы – разве это не выдающееся событие в жизни молодого человека? Да-да-да! Ничего более радостного быть не может». Может быть, проблема в том, что шестьдесят-то процентов крови остались русскими?.. При этом автор – конечно, сознательно – оставляет «за кадром» то соображение, что русские, как и большинство современных наций, сильно метисизированы как в чисто расовом, так и в этнокультурном отношении, и вообще изначально являются носителем «коктейля кровей».
Коррупционные», «бандитско-олигархически-чиновничье-рублёвские» страницы романа изобилуют массой подкупающих своей убедительностью деталей. Метко подмечено и отлично передано феодальное в своей основе мировосприятие любого носителя власти, взаимные ненависть и недоверие между различными слоями и «этажами» бюрократического мира. Показано, что выжить и по-настоящему «приподняться» в этом мире может только то, кто обладает не только жестокостью, хитростью и волей – но ещё и умением постоянно считать, считать и ещё раз считать. Иногда эта калькуляция процентов, с каким-то математическим натурализмом выписанная автором, действует поистине угнетающе.

Контрастом к миру чистогана и беспредела является царство иллюзии, в которое всё глубже погружается Парфенчиков. Его оды опиуму и тем мирам, что открываются после дозы «кукнара», становятся всё более развёрнутыми и экстатичными. Вскоре у него появляется ученик и спутник в визионерских путешествиях – канец Григорий Семёнович Помешкин, сочетающий нарциссизм (причём в сексопатологическом значении этого термина) с запредельной мизантропией («Нет на земле более чудовищной порчи, чем человекоподобные существа! Я-то сам гомо сапиенс, а вокруг меня, к большому сожалению, встречаются лишь изуродованные подобия представителей этого вида»). 

Под сомнение ставится главный евангельский императив – «Итак, будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный». Инициатива здесь, конечно, принадлежит профессору Кошмарова: любимое занятие беса ещё со времён бесед с Иваном Карамазовым – спор с Евангелием. Парадоксальные выводы профессора, повторяющие «зады» неоплатонических и гностических построений («Он – это истлевшие мы… Его соверешенство создаётся массивом человеческого материала. Тогда получается, что Он не жизнь, а смерть!.. Зачем же Ему понадобилось производство человека? Могу предположить, что мотивом явилась тяга Его к собственному совершенствованию…» и т.п.) – это, конечно, наркофилософия самого Парфенчикова. И порой эта философия – особенно на фоне свинцовых мерзостей окружающей жизни – начинает смотреться страшно соблазнительно. Тем более, что ей не откажешь в своеобразной рациональности, основанной на верных наблюдениях над нашей жизнью, в которой «копеечные цены на духовные продукты приводят к этнической деградации». Это не антихристианская, а именно «постхристианская» философия, при построении которой в качестве «кирпичиков» и готовых блоков используются отлученные от своего смыслового и духовно-практического контекста элементы Традиции.

Психоделическая, опийная составляющая здесь перерастает свои рамки, возвышаясь до метафоры: хаотическая игра ума (или вселенского Разума?), хаос как залог развития Космоса и цивилизации. Мутация же предстаёт как основная стезя прогресса жизни, антиномически соединяющая хаос и высший порядок… Вновь «снижаясь» до национальной проблематики, тема мутации обретает разяще конкретное звучание: «Необходимо срочным образом приступить к изменению национальной генетики, основательно подпорченной административным режимом… Надо заставить русских делать добро русским без вознаграждения… Пора генетически модифицировать свою суть… Себя необходимо рассматривать исключительно в качестве стройматериала, биокрипичик будущих поколений. Иначе мы сгинем в пропасти Вселенной».

Мотив национально-«космической» утопии уже звучал в литературе 1920- начала 30-х, а затем конца 1950- 60-х годов. Видимо, надо ожидать того, что успехи генной инженерии подстегнуть творческую фантазию нынешних литераторов, и нас ожидают оригинальные картины «дивного нового мира». Автор же «Кабалы», представляя вниманию читателя наркотические «восхищения» героев, постоянно добавляет в симфонию повествования ноту трезвой иронии. Порой это сатирическое звучание получает дополнительные политические обертоны. В речах Кошмарова звучат отголоски провозвестий нынешних «лидеров нации», нарочито смешанные с богословской лексикой: «…высоко поднять рентабельность российского человека. Он должен стать лучшим из лучших, умнейшим из умнейших, долговечным, прочным, вездесущим, похожим на Господа нашего Небесного, а в какой-то момент явиться и сами Богом! Помни главное: каждый из нас лишь строительный материал для сотворения Богочеловека».

…Серия картинок волшебного фонаря, сменявших друг друга словно под влиянием волшебного зелья-«кукнара», заканчивается. Финал романа оставляет мало надежды. Фактически обречённые с самого начала повествования Парфенчиков и Помешкин, спутники по путешествиям в иные миры, отправляются в своё последнее, скорее всего безвозвратное странствие.
Порой возникает впечатление, что Потёмкин нарочито сгущает тёмные краски, «кошмарит» читателя с целью заставить его пробудиться и осознать, наконец, что – «забуксовал наш этнос». Но какие сценарии сопротивления губительной энтропии возможны, если гниёт и разлагается сама человеческая порода? Вставная новелла романа описывает «кухонную дискуссию» современной молодёжи. Наиболее энергично высказывается и защищается позиция, согласно которой Россия – абсолютно бесперспективная страна, которую уже фактически сожрало обнаглевшее чиновничество. Бороться за реформы, за позитивные изменения здесь – дело безнадёжное. Будущее – за Китаем, куда и следует перебраться для того, чтобы строить новую жизнь. При этом молодым людям, собирающимся эмигрировать в Поднебесную, совершенно чужд расизм и ксенофобия: «Китайцы не жёлтые, они – золотые!». Свою позицию они сами воспринимают как новый патриотизм: «Патриотизм сегодня необходимо понимать по-новому. Я бы желал, чтобы все мои сверстники, от семнадцати до сорока лет, оставили Россию, перебравшись за рубеж. Вот это был бы настоящий революционный демарш. Прислушаться бы к вою бюрократов, когда мзду станет не с кого брать».

Единственный, кто пытается возражать столь императивно высказанной идее об эмиграции в цивилизационно и расово чуждую страну, по воле автора не находит слов для аргументации своего мнения. А. Потёмкин вкладывает в уста этому молодому человеку доводы, звучащие фальшиво и вместе с тем наивно: «В каждой стране свои трудности. Может ли Китай быть для русского отчим домом? Давайте всё обдумаем, наметим план действий и начнём поход за реформы. Я уверен. Многое из того, что мы потребуем, свершится. Мы изменим наш дом Россию, и жить в ней станет замечательно. Я предлагаю начать с регистрации новой партии. Назовём её «Шаг за шагом в будущее»!». Его идеалы – в отличие от потребительской, конкретно выраженной стратегии приятелей-«китаефилов» - расплывчаты и абстрактны: «Духовность и национальное самосознание – это как девичья коса. Чем ярче копна, тем богаче, красивее выглядит это удивительное сплетение». Автор словно показывает фактическое безголосие и безволие национальной оппозиции, её неспособность представить по-настоящему сильную, убедительную альтернативу сценарию смерти России. Всё тонет в пустых словах и маниловских проектах…
Молодые люди-«китаефилы» в этом диалоге выступают (если исключить их конечный вывод – желание уехать в КНР) с позиций, которые сегодня многим представляются прагматичными: не за что любить страну, в которой человек наглухо отлучён, отчуждён от власти, от принятия решений и выбора собственной судьбы, наконец, от элементарно сносных, не унизительных для человека условий быта. Между тем, план ребят, если приглядеться, также является типично русской барственной маниловщиной. Ведь совершенно ясно, что задыхающийся от перенаселения Китай не выдержит наплыва десятков миллионов наших пассионарных соотечественников. Кроме того, благодаря господству одной тотальной идеологии и одной политической организации, Китай пока не пережил того культурно-цивилизационного слома, который разрушил Советский Союз. Но мало кто из аналитиков сомневается, что в недалёком будущем у царства КПК – как минимум тяжёлые испытания, связанные не столько с политическими, сколько с экономическими, социопсихологическими, модернизационными проблемами. «Страной святых чудес» Поднебесная будет лишь в грёзах русских мальчиков (как некогда были Европа, а потом – США). Странно звучит и высказываемая убеждённость, что «военное вторжение в нашу страну исключено категорически». Стратегия управляемого хаоса в наши дни позволяет «хозяевам мира» осуществлять контроль над любой страной в своих интересах, не прибегая к полновесной оккупации и даже военному вторжению. Однако, несмотря на действительную легковесность китаефильских аргументов, глубочайший критицизм и пессимизм молодёжи по отношению к отечественной истории, к национальным святыням, верно и чётко схваченный автором – повод для по-настоящему серьёзных раздумий, для суровой диагностики состояния нашей национальной идентичности.

Роман «Кабала», несомненно, вызовет, помимо споров творческих и интеллектуальных, немало вопрошаний в духе: «неужели же у нас всё действительно так плохо?». Это, на самом деле, не обывательский, а вполне серьёзный и глубокий вопрос. Хорошо известно, что плохим новостям веришь скорее, чем хорошим, компромат всегда проходит лучше, чем позитивная информация. И, разумеется, художественно зафиксированный автором срез нашего бытия – это далеко не вся объёмная картина. Наше развитие разновекторно, и его определяющий тренд, думается, пока что не проявился – по крайней мере в полную силу. Но следует признать, что одна важная и тревожная вещь в тексте отражена достоверно и правдиво, без нагнетания жути. Это – глубочайший ценностный кризис российского общества, так и не сумевшего обрести единой, сплачивающей идеологии за два десятилетия постсоветской истории. Если этот кризис не будет разрешён, то нам (или нашим детям) останутся в качестве смертельной забавы только «игры разума» или – побег в Китай, на железнодорожном пути из которого автор и писал свой заставляющий задуматься текст.

КОММЕНТАРИИ

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии