PROINTELLEKT
PROINTELLEKT

Невероятная инертность

Литератор и критик Игорь Гулин о своём восприятии канона "современного классика"

Игорь Гулин,  13 сентября в 10:31 0 279

В современном литературном каноне – в том виде, в котором он воспроизводится в СМИ и в сознании относительно массово-интеллигентного читателя – интересно прежде всего не то, что туда не попадают наиболее значительные авторы даже старшего поколения (Николай Байтов, Анатолий Гаврилов, Александр Ильянен), а его невероятная стилистическая инертность, законсервированность во вполне определенном моменте истории.

Момент этот – конец перестройки и начало 90-х – время публицистического триумфа толстых журналов, а также первых публикаций эмигрантской и подпольной литературы. Время, когда литература имела безусловный общественный вес и резонанс. Облик этой литературы легко очертить – это наиболее либерально настроенные советские классики, проблемная "молодежная проза" из журнала "Юность", пара отъехавших (во всех смыслах) дерзких молодых людей, высококультурное письмо безопасной уже сложности, и в качестве самого радикального края – наиболее потребляемые, доступные из экспериментов московских концептуалистов. В общем, это очень четкий регистр – от Трифонова и Искандера до Лимонова, Саши Соколова и Сорокина.

Этот довольно ограниченный набор способов письма и стал основанием канона. Он воспроизводится в толстых журналах, в премиальном процессе, в обзорах книжных новинок большинства критиков. Все, что находится за его пределами, по большому счету оказывается в слепой зоне. Это может быть любопытно, курьезно, но это не "большая литература".

Я долго удивлялся этому положению, но сейчас оно кажется мне абсолютно логичным. Функция прозы, прежде всего романа, в массовом сознании – это чувство причастности частного человека к большой истории. Советская культура была построена на убеждении человека в том, что он частью этой истории, истории строительства социализма, безусловно, является. В конце 80-х – начале 90-х это холостое убеждение стало действительностью. Россия в последний раз стала страной, где творится большая история. И литература была этой истории спутником и зеркалом. Она заверяла ее течение. И сама должна была выглядеть частью будущего канона, быть узнаваемой в этом статусе.

Понимание истории здесь, конечно, модернистское, модерновое. Это не просто явления социальной жизни – перестановки в правительствах, экономические пертурбации, войны – но события, движимые идеологиями, большими нарративами, позволяющими простому человеку отождествляться с ними, чувствовать себя причастным. Я думаю, именно поэтому русская литература последних десятилетий так навязчиво возвращалась к путчу 93-го. 93-й был последним моментом модернистской истории в России, точкой ее схлопывания.

Это схлопывание образовало в массово-интеллигентском сознании пустоту, обиду. К 2000-м, к моменту формирования русского мейнстрима с его институциями, этот рессантимент стал особенно глубоким. В каком-то смысле весь недавний канон от лауреатов популярных премий до остающихся в живых советских классиков – это канон рессантимента. Он направлен в прошлое, позволяет его более-менее качественное воспроизводство, но не позволяет ничего нового.

Поэтому современными классиками становятся писатели предельно вторичные (Шишкин) или воспроизводящие книга за книгой свои ранние находки (Сорокин). Здесь можно, конечно, заметить постмодернистскую, ироническую природу их письма, но в каком-то смысле почти весь постмодернизм – это и есть своего рода рессантимент, ностальгия по модерну.

Этот рессантимент объединяет общество. Тексты, пронизанные им, производят идентичности, заполняют пустоту социальной пассивности, чувство отключенности от истории. Именно эту функцию не выполняют писатели, предлагающие иные модели существования отдельного человека и его отношений с социальным миром. Во многом, наоборот, проявляющие эту пустоту, брешь – не пытаясь стянуть ее края (Сергей Соколовский, Дмитрий Данилов в своих лучших ранних текстах, Александр Маркин). Они не работают на канон и на ностальгию, потому что не работают на прошлое. Поэтому – забавным образом – получают обвинения в несовременности. Быть современным – значит, смотреть назад.

На самом деле я описываю ситуацию, уже, по сути, ушедшую в прошлое. Ее институциональная инерция – в СМИ и в премиальном процессе – все еще велика. Однако события последних пяти лет полностью изменили читательское сознание. Наш социальный мир оказался переполнен ожившими призраками идеологий – такими же, какие еще недавно населяли только популярную прозу. Окаменевающая в оглядывании, как жена Лота, она больше не способна удовлетворить читательским запросам. Кажется, что механизм ее институций и формируемого ими канона продолжает затухающее движение сам по себе, уже почти без зрителя.

https://www.yuga.ru/articles/culture/7557.html 

фото http://buenochico.blogspot.ru/ 

КОММЕНТАРИИ

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии