PROINTELLEKT
PROINTELLEKT

«Русский пациент». Субъекты романной вивисекции Александра Потемкина

Философ Светлана Семенова о героях "Русского пациента"

Светлана Семёнова,  8 ноября в 10:07 0 531

Последний, уже девятый роман Александра Потемкина, венчает (на текущий жизненный и творческий его момент) неуклонное, ярко-изобретательное творческое усилие выразить свою внутреннюю вселенную, видение людей, вещей, идей… Отметим — это видение уже захватило все расширяющийся круг его верных читателей. И вот вновь встреча с оригинальным миром писателя, в котором работают мощные ресурсы, исследовательски-аналитические, художественно-иронические, гротесковые, шоковые, сюрреальные…

Два главных героя, братья близнецы Антон и Андрей Пузырьковы, и многочисленные типажи нашего времени, вплоть до едва промелькнувших, сидят здесь, как всегда у Потемкина, в представленной им новой романной коллекции насекомых на острой булавке их выразительных имен. По признанию писателя, в еще бледно-неясном магическом кристалле каждого нового его замысла прежде всего клубятся, возникают, уточняются имена персонажей — их платоновские «идеи»-сути, порой в качестве иронического опровержения надутой социальной маски и роли. И прежде всего столбится название произведения как своего рода генетический код замысла, в идеальном предсуществовании содержащий будущее его разворачивание. Итак, «Русский пациент»! Кстати, у Александра Потемкина творческий рост свернутого в зерне названия, составляющий процесс сочинения романа, свободен, фантазийно-прихотлив и вместе мыслительно по-своему задан, открыт как интуитивным находкам, так и точному расчету.

Открывает парад-алле «русских пациентов» Антон Антонович Пузырьков. В самом затрапезном виде, под маской уличного чистильщика обуви (притом что он владеет, благодаря предпринимательски-хищническим усилиям брата, немалым состоянием) является он из столицы в захолустный городок Вельск. В странных, почти сомнамбулических гастролях по стране им движет остро неотступное, странное желание — удовлетворять вновь и вновь, желательно в ритме крещендо, свою манию: «стремление к благу со знаком минус», к предельному унижению и измывательству над собой, к страданию и боли. Фамилия Антона вполне соответствует ощущению им себя никчемным, готовым в любой момент бесследно лопнуть на поверхности земного праха пузырьком, «пузырем земли» (используя образ Блока). Персонаж сразу же заявляет себя выплеском такого метафизического самоопределения: «Я не вижу причин, из которых вытекает, что я должен существовать и что мое присутствие на Земле служит какой-то конкретной цели. Что оно вообще необходимо».

Но откуда при этом уже столь натоптанном экзистенциальном комплексе чувств своей бытийной случайности и безопорности вылезает столь специфический и, как выясняется, вполне продуманный, сознательный выбор Антона Пузырькова, который так легко тут же заклеймить как психическую девиацию героя, как извращение, которому дал свое имя Захер Мазох? Такой профанически-«медицинский» диагноз решительно отвергает для себя и он сам, и его романный создатель. Как своего рода постановщик отдельных эпизодов и целых спектаклей адского ужаса для самого себя, он ищет в них прежде всего особое церебральное удовлетворение, в особом экстазе унижения и боли выходя в некое «торжество своего разума».

Кстати, у Потемкина уже не раз были впечатляюще представлены различные попытки справиться с экзистенциальным чувством случайной заброшенности человека в смертный, нелепый мир: это и уход в виртуальную реальность, грезы сознания («Изгой»), и кое в чем близкий наркотический вариант («Кабала»), и поиски идеологии, которая выбросит ее носителей с нынешнего гиблого места их жалкого, зацикленного жизнепребывания на новую творческую, преобразовательную космическую судьбу («Я», «Человек отменяется»)… В случае с героем нового романа автор сажает его «экзотический эксперимент» на национально-русскую подкладку, являя в нем гротескно-сгущенный вариант стремления, о котором не раз толковали русские писатели и мыслители: пострадать! испытать изнанку бытия, отождествившись в своей участи с самыми униженными и оскорбленными. А из известных этических практик древности герою Потемкина близки кинические установки на крайнюю асоциальность, освобождение от всяческих внешних атрибутов жизненного успеха, готовность на самую самоумаленную и оттого неуязвимую участь — его ничем не запугаешь и не возьмешь за живое, ведь над ним не властны никакие, даже самые пыточные боли, более того, он их обернул для себя в «конструкцию получения восторга». И может почудиться в этом — при всей двойственности и ущербности такой апологии страдания — нечто глубинно несгибаемое, непобеждаемо русское. В опытах унижения и боли, раскрывающих «горизонты егострасти в крайних формах», усматривает он и протест против мира, где царит идеал потребительства, разнузданного наслажденчества, крутого эгоизма, вытеснения и попирания слабейших. Более того, поток самосознания Антона Пузырькова, нередко весьма мутный, может моментами вздыматься на такую высоту понимания своего предназначения: «Именно история страданий Сына Человеческого побудила меня к осознанию своего места в мире, к поискам миропонимания и сверхзадачи существования».

Впрочем, такая риторика для него редкость, он вообще неохотно пускается в изъяснение себя, тем более перед другими, и при добрых в нем порывах все же принципиально эгоцентрически замкнут на самом себе, на виражах переживаний, игр и приключений своей мании, «искривленной реальности» собственного разума. Львиную долю сюжетной линии, связанной с Антоном Антоновичем, занимают его столкновения с миром нынешних грубо-циничных хозяев жизни, готовых безобразно издеваться над теми, кто ниже их, живописные жутковато-забавные мизансцены, призванные при этом — парадоксально-победительно — принести удовлетворение его страсти.

Александр Потемкин склонен мыслить образными экстремами: романтическая антитеза — одна из глубинных художественных матриц его исследования и понимания человека. Второй Пузырьков, Андрей Антонович, встает в резкую оппозицию к «киническому» брату-близнецу. Роскошный антураж и декор жизни, ублажен каждый волосок его чувственности и властной гордости, многочисленная деловая челядь и подвластные, купленные с потрохами чиновничьи «вассалы» вымуштрованы на обожание и поклонение этому «королю-солнце» широко раскинувшейся предпринимательской империи. Тип Андрея Пузырькова вылеплен в выразительных художественных деталях: это касается его облика, реакций, беззастенчивого определения себя как мощного, жестокого социального хищника, носителя «новорожденной гигантской национальной страсти» стяжания и господства.

Движет героем не насыщаемый инстинкт утилизации себе на потребу всё больших ресурсов, богатств, людей, превращаемых в послушные инструменты его воли и хитроумного расчета. Жажда обладания («иметь»!) его безмерна: «взять всё видимое под личный контроль, сделать своей собственностью». Вылезает в падшем виде, профанически уплощенный, какой-то чуть ли не «фаустовский» импульс, замешанный на безумной мегаломании, готовой в своей горячке обращаться по адресу вовсе ей чужой высшей инстанции: «Боже, когда же всё это будет моим? <…> Господи, дай мне силы покорить если не весь мир, то его добрую половину».

Молниеносно и безжалостно эффективно расправляются в его вотчине с теми, кто проявляет хоть малейшее сопротивление. Работают радикальные схемы «новой предпринимательской политики» — позади архаика взяток, на сцену выходит модернизированный закуп нужных людей в своего рода крепостное рабство — пробился вечный русский архетип! Как конкретно проходит такая сделка, читатель может лицезреть в одной из мастерских гротескных сцен романа. Это виртуозный эпизод оформления покупки губернатора Григория Пуговкина, где грубая, но безошибочно воздействующая «психология» охмурения распаленной жертвы безмерными соблазнами, ядовито-ироническая хлестаковщина, ясное дело, не может не обернуться для той в конце концов полным ее обдиранием как липки, тем ворохом сухих листьев, в которые оборачивается золото в предполагаемо тугой сказочной чертовой мошне. Вообще в романе Потемкина читателю есть где попасти свое любопытство насчет нынешних конкретных механизмов ведения русского бизнеса, типов грубого и изощренного мошенничества, способов устранения конкурентов… Перефразируя известное определение Белинским романа «Евгений Онегин», можно с полным правом назвать «Русский пациент» — энциклопедией русской коррупции.

Андрей Пузырьков не просто великий практический монстр бизнеса по-русски, точнее по-новорусски. Лавой темпераментного, циничного, внушающего красноречия прорывается в нем призвание теоретика и идеолога нового уклада жизни, зацикленного на материальных благах, накопительстве, комфорте, грубом развлекательстве, и нового человека, редуцированного до галочки рентабельности, до потребительского клиента. Он развивает грандиозный проект методичной сознательной деградации качества человека, привлекая к активному сотрудничеству в его разработке своих избранных умненькихсотрудниц. На реализацию такого проекта, где эффективной смазкой становится идеал разнузданного гедонизма, ублажения грубо разжигаемых чувственных рецепторов человека, предполагается бросить все имеющиеся средства массовой информации, обучения и манипуляции сознанием.

Александр Потемкин умеет схватить особо характерную деталь, которая броско обнажает суть торжествующего и призванного к своему дальнейшему усугублению фундаментального выбора ценностей. Воспаленный умственный поток идейных проектов Андрея Пузырькова, зримо проносящихся картин о «совершенном» устроении нового человека содержит блестящий этюд о настоящим культе мировых брендов, престижных и элитных (хотя для массы они скорее всего достанутся в более-менее искусных подделках и фальшаках). В этом культе, наводит на мысль автор, сквозит инспирация всё того же «врага рода человеческого», умеющего так виртуозно играть на тщеславии и стадных рефлексах, работающего в обманном поле не сущности, а видимости, ярлыков и бирок…

Ключик к поддонным комплексам Андрея Пузырькова лежит в ресторанном эпизоде, где разворачивается любимая его игра-забава по успешной закупке для своих особых личныхнадобностей поначалу строптивой молодой красавицы-танцовщицы, проходящей под именем Алисы. Здесь же он виртуозно устраивает себе в качестве развлекательной интермедии некий характерный абсурдный «пустячок». В жанре, так сказать, чистого «искусства для искусства» режиссирует серию немотивированных злодейств над незнакомыми ему людьми, случайно попавшими в фокус его взгляда, кого он, под все растущий долларовый гонорар в карман полицейским за каждое планируемое беззаконное действие обрекает на дикие физические и нравственные издевательства. Алису же в своем доме в Барвихе заставляет испытать от «господина патрона всего еесущества» (так он новой рабыне приказывает себя называть) те унизительные измывательства, которые сам же некогда претерпел на тернистом пути к нынешней вершине своего могущества (заставляет сидеть голышом на бутылке, слизывать слой оливкового масла с горчицей с его лица и шеи — а дальше уж идет ассортимент и вовсе неудобопроизносимых извращений…). Вот где свиты тайные ущемленности нашего, кстати, физически невзрачного, а то и противно-отталкивающего Пузырькова — выплескивает он свои забитые в психическое подполье обиды и комплексы на других, мстит всему миру, стремясь, говоря словами одного платоновского героя, «залютовать над ним по-своему».

Если Андрей Пузырьков перерабатывает свои комплексы, смещая свой внутренний скрежет зубовный на других, грубо-радикально конвертировав свою былую роль жертвы в амплуа безжалостного, наслаждающегося агрессора, то его брат Антон этот скрежетнаправляет, как мы знаем, на самого себя, в своем качестве добровольной жертвы доходя до маниакального сладострастия. Так или иначе братья-близнецы смотрятся как изнанка и лицо одного феномена, являя собой некую по сути связанную единой пуповиной «метафизическую» пару. Первый, Андрей, желает расширить свою власть на весь мир и поглотить его в свою утробу; второй, Антон, в финале самоумаляется до того, что собственными руками с помощью электропилы изничтожает собственное тело до истекающей кровью кочерыжки — их выбор так или иначе располагается в поле резко отрицательных величин. Оба — пусть и контрастно-обратно — ставят по существу над собой один знак: nihil, ничто, по большому счету, печать отчаяния в возможности человека восходить к более высокому качеству, приговор «врага рода человеческого».

Конечно, в Антоне сквозят более благородные, возвышенные черты, он связывает свое «внутреннее величие» с пронзительным ощущением «своего убожества». Он выковывает свой парафраз формулы сознания: «сознавать — значит быть предметом оскорбления». Правда, это оскорбление он чувствует не столь онтологически глубоко как герои других романов Потемкина, остается на более поверхностном уровне — социальных и национальных параметров. У героев «Я» или «Человек отменяется» — это оскорбление самой природой вещей, несовершенным смертным статусом человека, требующим своего преодоления. В эпизод «Русского пациента» (на рыночной бойне) вторгается момент сюрреальный: монолог головы быка, только что забитого и пущенного на конвейер разделки. И звучит он по сути как внутреннее откровение самого Антона, где разворачивается несвойственная прежнему творчеству Потемкина апология смерти, загробного мира, «единственной верной цели любого живого существа». Вообще в его последнем романе чувствуется некое разочарование в глобальных идеях и проектах деятельно-творческого возвышения природы человека, которые разве что изредка теоретически мелькают в устах умных помощниц Андрея Пузырькова, Елены Мазуриной и прежде всего Алены Русаковой, погашаясь их циничным, практически-выгодным выбором служить идеалу их хозяина.

Можно говорить о кризисе идеалов, точном симптоме нынешнего состояния умов и душ в России. В этом смысле характерны финальные размышления Антона Пузырькова в кабинете психиатра о Боге, точнее его яростные претензии к Нему. «Скажи мне, кто твой Бог, и я скажу, кто ты» — человек, его уровень и его Бог — соотносимы, взаимно связаны. Андрей Пузырьков сам мнит себя богом над жизнью и судьбами других людей, купается в наслаждении быть их властелином, причем коварным, хитрым и злым. Таким же предстает Бог в раздраженных счетах и претензиях к Нему уже его брата-близнеца.

С одной стороны, Антон готовится к самоустранению из бытия с надеждой обрести желанное для него состояние вечных адских мучений, с другой — громит мимо цели«Бога любви и милосердия» (в кого он и не верит вовсе) по известной «слишком человеческой» логике за предполагаемую Его несоразмерную безжалостность во времени и в вечности по отношению к слабому грешному существу: «Нет-нет, Его никак не назовешь Спасителем! Вначале Он создал нас <…> с кучей порочных инстинктов, а затем, вместо того чтобы исправить свое детище, ввел необоснованный человеконенавистнический режим». Он тиран, и по сути бессильный тиран, «Я думал — ты всесильный божище, а ты недоучка, крохотный божик», как саркастически выражался лирический герой-богоборец у Маяковского. Распаленные попытки хуления Бога и Церкви выволакивают лишь недостойный, ущемленный испод и подспуд самого хулителя, отдают пошло-трафаретным религиозным невежеством, чем так прилипчиво и остро, как в послереволюционные годы, заболел ныне нынешний российский, особенно молодой люд, те, воистину, недоучки, крохотные человечки, что готовы с дружным энтузиазмом, скрипя зубами (но на что? — разберитесь сначала!!), нести динамит под государственное и духовое здание России.

Чреда сцен приема больных в психиатрической клинике Наума Райского, проходящая через весь роман, — замечательно найденный автором композиционный прием, туго стягивающий его в компактное, емкое целое. В живой, разнообразной форме, каждый раз со своим знаково-символическим смыслом, приперченным юмористическими ситуациями и ироническими репликами врача, этот прием весьма расширяет диапазон типов «русских пациентов», их душевных недугов.

Тут и игра в тотальную молчанку — замкнула некая молодая дама с обиженной миной на лице свои уста, включила лишь неслышную никому внутреннюю речь, надо полагать, являя известную национальную эмблему: народ безмолвствует, скрывая до поры до времени свое недовольство и гнев. А другая, лет тридцати, страдает, солидарно национальному политическому распаду, «сепаратистским движением» в собственном теле, автономизацией отдельных его членов, приводящих к потере ощущения реальности своего организма. Тут и представители противоположных политических лагерей, каждый по-своему обуянные неистовством обливать противников, а то и всех недоросших и недостойных сограждан фекалиями; и безумие высших электоральных амбиций, приправленных разными «идеологиями» (мы все глядим в президенты!); и припадочный «демократ» — принес он в кабинет врача надрывный вопль: куда, в какую щель провалилась и пропала «наша Конституция», свое «глубокое отвращение» к российской действительности и навязчивое желание «по-собачьи лаять на всех»…

Заявили себя и специфические заскоки и хвори, психологического, философского, паранаучного» характера. Трепетнейшие глубины личности и национальной гордости пациента травмировала одна из фраз Лескова — фиксация на своей оскорбленности ею столь тяжела, что отразилась даже… на «его эрекции». Озабоченность отвлеченными космологическими проблемами и парадоксами превращается у другого в страстную личную проблему, которая вмещает в себя и «восточный» искус русского духа (известный на вполне достойных образцах, того же Льва Толстого, к примеру): вобрать в себя весь мир, я — в универсуме, он — во мне, я — это ты, ты — это я, что весьма забавно обыгрывается Райским. Этот неутомимый в своем любопытстве к познанию психики врач расширяет круг своих пациентов и за счет мертвецов, принимая их под покровом ночи раз в неделю. Заявляются хоть и тошнотворно припахивающие, но любопытные экземпляры. Выделю одного из них. Аттестующий себя ученым Сергей Самодранов перенес свое увлечение трансмутационной физикой, на деле своего рода неоалхимией, за грань могилы, точнее в ее недра, где в загробной «шарашке» его амбиции взмывают к головокружительным вершинам: задача превращения металла в золото для него уже узка, он приступает к экспериментам на людях, с гарантией успеха предлагает Райскому поменяться с ним телом, средой обитания, статусом, судьбой, ну хоть на недельку, расхваливая потусторонние возможности бесконечного свободного развития сознания и личности. Соединяя мистическую дерзость и предполагаемо «научный» фундамент, Самодранов ставит цель — стереть дистанцию и разницу между двумя мирами, земным и загробным, образовать некое единое поле времени и пространства между ними… Ну что ж, приводящий в дрожь, а кого и воодушевляющий поток из такой мистико-паранаучной оперы, несущийся с экранов телевизора, Интернета, сенсационной прессы, закружил уже не одну отечественную голову!

И все же, если в галерее преимущественно гротесковых персонажей «Русского пациента» искать хоть какой-то человеческий просвет, то им, как чаще всего в мире Потемкина, является женщина. Тут это Евгения Головина, образ ее как бы окольцовывает сюжетную линию Антона Пузырькова: он знакомится с ней в самом начале повествования и вновь встречается к концу романа, когда общение с ней фактически завершает его единственный нормальный, интеллектуально равноправный контакт с миром людей. Эта молодая привлекательная женщина, по образованию физико-энергетик, вынуждена в нищем, безработном Вельске какое-то время зарабатывать на жизнь продажей своего тела, а затем петь романсы под гармошку в поездах. В ней, единственной, сохранен не только сильный ум, нравственный инстинкт, честность по отношению к себе и другим, естественность реакции, трезвость, отсутствие всяческих фантасмагорических заскоков (которых тут пруд пруди среди бесчисленных «русских пациентов»!). В отличие от двух других женских персонажей романа, Елены Мазуриной и Алены Русаковой, в ней нет раздвоенности, она замечательно совпадает сама с собой, что и созидает основу ее внутренней крепости и адекватности. Евгения не жалуется на жизнь, умеет видеть свою прелесть и в полунищей, кочевой, полной опасных неожиданностей жизни. Именно она является носителем луча надежды в иронико-комическом, гротескном паноптикуме персонажей «Русского пациента»: «…я жива, хоть и страдаю, но жива, и есть надежда осуществить мечту, жив мой этнос, хоть и убывающий, жива моя страна, больная, но дрейфующая к выздоровлению» Только в сочувственно дружеском, солидарном в мыслях и реакциях общении с ней Антон испытывает редчайшие для себя моменты душевного подъема, выявляя потенции лучших, сверхценных сторон своего выбора, своего странного поведения. Не случайно именно ей отдает он крупную сумму, оставленную ему братом, с тем чтобы та смогла реализовать свою до того недосягаемую мечту о научных исследованиях солнца и максимального использования солнечной энергии, «управления потоками воздушных масс»… И можно надеяться, что этот щедрый подарок судьбы, от которого она столь конфузливо пыталась отказаться, таки послужит на дело благое, и, даст Бог, на укрепление народа и отечества в его физическом, духовном, нравственном здоровье.

КОММЕНТАРИИ

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии