PROINTELLEKT
PROINTELLEKT

"Человек отменяется?"

Доктор философии, культуролог, литературовед Светлана Семенова и профессор МГУ, доктор филологии Михаил Маслин о романе Александра Потёмкина

Редактор,  28 августа в 7:57 0 1353

СВЕТЛАНА СЕМЕНОВА

ХИМЕРЫ РАЗУМА ИЛИ ИСТИНА СЕРДЦА?

Существует два типа художника. Один созерцательный, эпически-спокойный, уравновешенный, второй - нервно-динамичный, взрывчатый, натянутый, как струна. Один распахнут внешней реальности, миру природы и истории, его любовно описывает, им вдохновляется, им живет. Второго внешний мир хотя и интересует, но лишь как то, что связано с главным предметом его внимания - личностью, в глубины которой он погружается снова и снова, не уставая разгадывать «тайну человека». В русской литературе XIX века классические их образцы были явлены, с одной стороны, Толстым, «тайновидцем плоти», с другой - его современником Достоевским, «тайновидцем духа», по определению Мережковского.

Александр Потемкин относится ко второму типу писателей, занимая среди них свое яркое, уникальное место. Человек в поразительной двойственности его природы («я – червь, я – Бог»), нелинейности и непредрешенности, в изощренных извивах его психики и интеллекта - вот что прежде всего занимает писателя. Герои его повестей и романов - личности «усиленно сознающие»: рефлектируют они над собой, над окружающими, над переменчивыми путями судьбы, стремятся постичь начала и концы бытия, во всем дойти до первопричины. Напряженная работа сознания не прекращается в них ни на минуту. Как и герои Достоевского, они одержимы одной страстью, одним желанием – «мысль разрешить». Внешние формы существования, свидетельствующие о состоятельности, успехе, да что там - просто нормальном устроении жизни: обеспеченность, семья, дети, карьера, – отступают на задний план. На передний - выходит идея: заполоняет пространство ума, властно распоряжается в сфере поступка, жестко прочерчивает линии взаимодействия с окружающими.

Роман «Человек отменяется» впечатляюще демонстрирует эту особенность характерологии Александра Потемкина, создавшего своеобразный художественный мир, где патетика соседствует с блистательным гротеском, прямая мысль – с сильным, часто бьющим по нервам образом. Последнее произведение писателя держится внутренними монологами, непрерывной беседой героев с собой, исповедью себе, а по совместительству и читателю. Такая форма прямого - без лукавства и утайки - раскрытия персонажа особенно любима Потемкиным: на ней построена повесть «Я», она широко используется в романе «Изгой». И в романе «Человек отменяется» сознание, говорящее с самим собой, стоит в центре повествования. Даже там, где герой произносит слова, его монолог сохраняет приметы внутренней речи. Да и диалоги, вкрапляемые в текст повествования, зачастую тоже монологичны: собеседники не слышат друг друга, каждый вещает на надрывном фортиссимо, звучит в своей тональности и ведет собственную идею-мелодию - слово другого внутрь его сознания не проникает, отскакивает, как шар и катится одинокой дорогой. Каждый переполнен собой, занят своим возлюбленным «эго», его лелеет и превозносит, ему воспевает осанну.

Само романное действие зачастую протекает не в объективной реальности, подчиненной законам пространства и времени, а во внутреннем мире героя, созданном его мыслью и неукротимой фантазией. Какие драматические сцены проходят перед лихорадочным взором потемкинских идеологов (а в романе «Человек отменяется» все - идеологи, от обывателей до олигархов, не говоря уже о бомжах-интеллектуалах, рассуждающих о геополитике), какие исторические и космические эпохи сменяются, какие перспективы рисуются их распоясавшемуся воображению! Оно не желает знать никаких пределов, парит над миром и упивается собственной властью - тем более безграничной, чем ограниченнее, обыденнее и плоше его приросший к земле обладатель.

И совсем не просты оказываются самые, казалось бы, невзрачные экземпляры рода людского, маленькие человечки, вроде Семена Семеновича Химушкина (от какого слова фамилия? – химичить? химера?), скромного обладателя московской непрезентабельной трешки, две комнаты которой он сдает квартиранткам-студенткам, или аспирантика Архитектурного института Дыгало, в реальности не построившего даже сарая, зато в виртуальности - неистового проектанта. Все они глядят не меньше, чем в Наполеоны. Все задумываются об устройстве Вселенной и вынашивают планы переделки человека и человечества. У них свой критерий оценки личности: сила развития и активности ее разума, степень его автономии, полнота его бесстрашия и свободы.

Человеческий разум - горделиво обособившийся от Бога и от мира, оторванный от веры, надежды, любви - вот главный герой философского, идеологического романа «Человек отменяется». До каких геркулесовых столпов может дойти сей разум и носитель его - человек - к решению этого вопроса и направлен смелый художественный эксперимент Александра Потемкина.

Здесь, как и в романе «Изгой», идет испытание человека. Но в «Изгое» человек испытывался на его способность восходить, отрешаться от материальных соблазнов цивилизации, возвышать сознание, властвовать над своими страстями. Здесь же человек испытывается на свои отрицательные, злые пределы: насколько глубоко сможет он пасть, какие сатанинские выверты и преступления будет готов совершить.

Именно этот вопрос – о пределах зла в человеке - заботит Семена Химушкина. Его блистательным монологом начинается интеллектуальный марафон, в который, по ходу действия, включаются все персонажи романа. Правда, экспериментирует он с человеком только в воображении: решиться на реальную мерзость - кишка тонка. Да и что можно предпринять с такой обыкновенной и скучной внешностью, получая жалкие триста долларов в месяц, питаясь кефиром и щеголяя в потрепанных панталонах? Химушкин, как подпольный герой Достоевского, предпочитает «скандалить в собственном сознании». Он – завистливый, злой фантазер, и в своем мечтательном, фантомальном захлебе рождает такие химеры разума, что не снились ни гоголевскому Поприщину, ни Голядкину Достоевского. В повседневном же бытии - скукожен и мелок: подглядывает за квартирантками, не прочь тяпнуть водочки и попитаться за чужой счет, конфликтов старательно избегает и в гражданском смысле вполне благонадежен.

Но зато ослепительно великолепен его двойник – всемогущий олигарх Иван Степанович Гусятников - в которого на пиках воспаленной фантазии перевоплощается Семен Семенович. Этот тоже предается неуемным мечтаниям, громоздя картины немыслимых извращений, то дьявольски-утонченных, то нарочито грубых. Но, в отличие от Химушкина, обладая вожделенными капиталами, что, как известно, правят цивилизованным миром, он имеет шанс проверить практически, насколько быстро лишается человек своего достоинства, легко ли утрачивает тонкую пленку культурности, истребляя в себе все, что отличает его от кровожадного зверя.

Гусятников становится режиссером дьявольского спектакля, изощренно мизансценируя предельно жестокие ситуации, чтобы под их прессом человек из человека «вытек», как когда-то выражался Бабель. Устраивает себе крепостную деревню, закабаляя туда безответный, нищий российский люд, и понуждает новоиспеченных холопов исполнять все прихоти «барина». То заставит сношаться друг с другом до исступления, то начнет морить голодом, дрязня голодные глаза и ноздри видом и запахом упомопрачительных деликатесов. Подбрасывает дохлых крыс в сладострастном ожидании того момента, когда истязуемые будут со смаком пожирать вонючие трупы, а, может, дойдут и до каннибализма. Поселяет в одном бараке убийц и провоцирует столкновение между ними - да какое! - кончающееся душегубством самого садистского толка. Как змей-искуситель, Гусятников толкает людишек на смертный грех, а сам подсматривает в щелочку, испытывая самое яростное наслаждение от созерцания их падения, где немедленного и покорного, а где – после немалого сопротивления, которое, впрочем, лишь разжигает его глумливый восторг. Надо отметить, что сцены в поэтике шока у Александра Потемкина особенно художественно выразительны.

Главный вывод, к которому приходит Гусятников в результате своих экспериментов: человек - мразь, гниль, ничтожество, не заслуживает ни уважения, не любви, и «мир вокруг него не стоит и ломаного гроша»[1]. Вывод этот, впрочем, присутствовал в его сознании до всякого опыта, был изначален и неколебим. И тем не менее он на протяжении всего романа с завидным упорством доказывает и доказывает себе то, что ему ясно и без всякого доказательства. Как наркоман нуждается в зелье снова и снова, так и Гусятникову то и дело необходимо убеждаться в изначальной порочности себе подобных. Почему? Потому что каждое новое паденье других развязывает руки ему самому, открывает путь вседозволенности, оправдывает самые чудовищные, самые немыслимые поступки: коли человек такое дерьмо, так и церемониться с ним нет никакого смысла. Как говорится, по Сеньке и шапка.

Чем дальше по ходу романа, тем сильнее измывательства Гусятникова над человеком обнаруживают скрытую метафизическую подкладку. Громко заявляет себя глубочайшее презрение к человеку как виду, мнящему себя центром универсума, вершиной эволюционной цепи: «кроме плевка» он «ничего не заслуживает» (с. 268). В бытии он - ноль без палочки, отрицательная величина, и все дела его отвратительны и ничтожны. Его присутствие в мире - досадная, злая ошибка. А потому мыслящей личности (ибо герой Потемкина если что в человеке и уважает, так именно эту способность мыслить - напряженно, неустанно, несмотря на обстоятельства) только и остается, как задать «трепку человечеству» (с. 268). Уничтожить, стереть с лица земли эту плесень (целиком или хотя бы в лице отдельных, особо отталкивающих индивидуумов) - не только не преступление, но - заслуга и подвиг, достойный, по меньшей мере, звания героя Вселенной, если бы такое звание существовало.

В представлении героев Потемкина, человек жалок и ничтожен не только по своей духовно-душевной природе (эгоистичен, завистлив, бессовестен, склонен к ненависти и преступлению), но и по телесному своему естеству. Такой поворот для автора нов: его не было ни в «Изгое», ни в повестях «Бес», «Стол», «Я». Эту глубинную связь между этикой и физикой, между несовершенством телесным и изъянами нашей духовной природы отмечал еще апостол Павел, указывавший на противобожеский «закон», действующий в наших членах и препятствующий творить «доброе», а в русском XIX веке подчеркивали и Достоевский, и Н.Ф. Федоров, и В.С. Соловьев. Вот и у персонажей романа «Человек отменяется» первопричиной их зубовного скрежета на человека, глубинным истоком озлобленности, жесткого и жестокого отношения к миру является телесная немощь. Они испытывают стыд за свое хилое, невзрачное тело – такое жалкое, подверженное болезням, целиком зависящее от капризов среды, неуклонно стареющее, умирающее, а после смерти идущее на корм червям. Быть «прописанным в таком жалком органическом каземате» (с. 289) - позор и проклятие для разума, которому «необходимы свобода и пространство, время и скорости, а не яйцеподобная голова в 70 кубических дюймов» (с. 290). Человек не умеет управлять своим телом, неспособен контролировать процессы, протекающие внутри него – в этом видится героям Потемкина глубочайшее унижение существа сознающего. Вот отсюда, из этого стыда за собственное несовершенство, и рождается яростное презрение к жалкой, смертной телесности, болезненное желание истерзать, искромсать мерзкую плоть, смешать ее с грязью, стереть в порошок, что со вкусом и проделывают они то в воображении, а при случае и наяву. При этом тот же Гусятников, издеваясь над телом и душой человека, еще и сокрушается о низости человеческой природы – мол, не выказывают людишки, доведенные им до отчаяния, благородства и широты душевной, по-животному цепляются за жизнь, отталкивая один другого: так ведь и не удалось олигарху в благородно-садистском своем запале побудить обитателей одного из его экспериментальных бараков к выбору единственного претендента на спасительное лекарство, способное избавить от смертельного отравления.

Испытывая других, Гусятников одновременно испытывает и себя - по раскольниковской формуле: «Вошь я или Наполеон», «тварь ли я дрожащая или право имею». Он желает «провериться… на сверхчеловеческое», убедиться в том, что способен на титаническое, люциферианское своеволие, а не на трусливые эскапады раба, хочет доказать себе, что для него никаких пределов не существует, любые, самые немыслимые злодеяния ему подвластны и исполнимы. Вспоминается Ницше, как он натаскивал себя и других на упражнения в безжалостности, идейный садизм – вот для него удостоверение, что тем самым возвышаешься ты над сострадательностью слабых и выходишь в исключительный «великий» экземпляр рода человеческого. Заметим, кстати, что горячечные каскады текстов Потемкина нередко заряжены прямо-таки ницшевской стилистической энергетикой.

Вот и его герой ставит себе задачу: выдержит жестокий эксперимент в усадьбе - молодец, Александр Македонский… Будет способен убить просто так - ударить первого встречного острым камнем в висок, чтобы у жертвы пена выступила на губах, а потом добивать, пьянея от ее мольбы «о пощаде, о помощи», - герой, сверхчеловек… Правда, как ни наяривает он себя на жестокость, а убийства невинного Мацепурова, в своей фантастической мании трогательно влюбленного в князя Мышкина и так мечтавшего предостеречь князя от губительной для него поездки в Россию, вынести не в состоянии. Когда же, усиливаясь взять реванш за минутную слабость, пытается осуществить навязчивое желание самолично уничтожить себе подобного и с бешенством наносит удар незнакомому долговязому парню, вдруг оказывается, что никакой он, Гусятников, не Наполеон, а самый что ни на есть «смирный мужичок», Семен Семенович Химушкин, смешно размахивающий перед носом бугая зажатым в кулачке жалким камушком, и все, что происходило с ним наяву, только фантомы извращенного разума, бьющегося с отчаянием обреченного о несовершенную, смертную реальность мира.

Именно такую схватку с реальностью, когда на одной стороне игральной доски - бытие во всей его необъятности, а на другой - обособленный, голый разум, непрерывно подогревающий себя ненавистью к живой материи, ко всему, что не есть гордая мысль, ведет в романе третий герой-идеолог - Виктор Петрович Дыгало. Он, как и отражающиеся друг в друге Химушкин и Гусятников, испытывает глубочайшее презрение к человеку и ищет все новых и новых подтверждений его недостоинства. А как же иначе? Ведь Виктор Петрович задумал не больше не меньше, как «отменить человека», силой озлобленной мысли уничтожить человеческий род, волевым, самовластным рывком прекратить жизнь на земле. «Я пытался, я хотел любить человека, но из этого ничего не получалось. Не встретил я его, не раскрылся он передо мной россыпью своих талантов. Теперь же я его больше не ищу. Он ни мне, ни материи не интересен. Он никому, кроме себя самого, не нужен. Человек! Ты отменяешься! <…> Я должен стать детонатором глобального геодинамического процесса. <…> Я должен дать под зад всему человечеству. Действуй, Виктор Дыгало! Смелее, Кембрий! В тебе же скопилось несколько тысяч тонн злости и жажды мщения…» (с. 558, 559).

Дыгало мыслит и действует радикально. Он хочет смести с лица земли человечество, дабы открыть дорогу иным, более высоким органическим формам. Другие герои не столь ригористичны. Уничтожить человечество они не хотят, но вынашивают планы коренной его переделки. То предлагают положить в основу социального строя «идентичность генетической программы» (с. 277) - объединить вместе душегубов, сексоманов, чревоугодников, наркоманов, заставить разные кланы воевать между собой и тем оздоровить род людской. То лелеют проект победы над человеческой сексуальностью путем разного рода биологических манипуляций. То намереваются перенести сознание человека на электронный носитель и тем раз и навсегда избавить его от постылой физической оболочки. Полностью или почти полностью освободить разум из плена материи, сдать … в архив истории» «несовершенное, слабое, смертное» тело, «стремящееся на короткое время жизни обсосать послаще кость» (с. 440). Однако при всех внешне благородных намерениях (как же, улучшать человеческий род, возводить его силами интеллекта на новую ступень развития!) движет ими все то же презрение к человеку, все та же гордыня автономного разума, который ставит себя в центре мира и не нуждается ни в любви, ни в сердечной памяти, ни, тем более, в связи с Божественным - высшим - началом.

Единственный романный персонаж, верующий в человека, вершинное творение Божие, чудо земли, надежду всей твари, что «стенает и мучится доныне» (Рим. 8:19) и ждет спасения и попечения от существа, одаренного не только сознанием, но и нравственным чувством: совестью, любовью, ответственностью, состраданием, - палеоантрополог Настя Чудецкая. И имя, и фамилия - говорящие. В самом имени девушки запечатлено главное христианское чаяние - «воскресения мертвых и жизни будущего века» (Анастасия – по-гречески «воскресение»). А фамилия напоминает о тех чудиках, юродивых, взыскующих «Града Небесного», которыми испокон веков держится русская земля. И у нее совсем иной подход к человеку. Для Дыгало «нынешняя популяция гомо сапиенсов антиэволюционна по своей глубинной сути» (с. 228), он лелеет надежду на ее исчезновение: пусть поскорее вымрут жалкие букашки-людишки и «появится новое существо» (с. 229) с более высоким интеллектуальным уровнем и биологическими возможностями. Для Насти человек уникален и неповторим. Более того, существо растущее, творческое, стремящееся превзойти самое себя - как бы иначе вышел он из первобытного, полузвериного своего состояния, создал величайшую цивилизацию и культуру, достиг таких духовных взлетов! В самом себе человек заключает потенции своего дальнейшего эволюционного восхождения: «Он способен самосовершенствоваться в высшее существо, преодолевать собственную природу, раздвигать ее возможности» (с. 228), преображая свое тело, достигая бессмертия, возвращая жизнь ушедшим в небытие.

Человек, рассуждает Настя, не только не плесень, бесполезный нарост на планете Земля, но – надежда универсума: все мироздание, работало на его появление, «с него начинается новый этап развития - сознательный, активный, целенаправленный» (с. 232); не только его собственное будущее - грядущие судьбы земли и вселенной зависят от человека. А потому отменить его никак невозможно – тогда нужно отменить самое бытие.

И разум, который так превозносят потемкинские идеологи, с точки зрения светлой героини романа, не автономен. Он вырастает из материи, знаменует высшую ступень развития природы, накрепко связан с телесностью и должен не обособляться от нее, гордынно ее попирая или переносясь на искусственный, рукотворный носитель, но просветлять, одухотворять материю, преображая бытие в благобытие. В христианстве, с позиций которого и выступает Настя Чудецкая, человеческое тело не только не выбрасывается «на свалку истории» (с. 436), но предстает потенциально высшей формой бытия духа - сам Господь воплощается в него, чтобы спасти мир, открыть ему перспективу преображения, показать, по словам Достоевского, «что земная природа духа человечества может явиться в таком небесном блеске, в самом деле и во плоти, а не то что в одной только мечте и в идеале, что это и естественно и возможно».

И наконец, главное - о чем никогда не забывает Настя Чудецкая: разум в человеке слеп без любви. Человек - образ и подобие Божие, а Бог есть высшее единство Логоса и Любви. Знание, просветленное любовью, - вот благой инструмент действия человека в мире, а не сухой, голый интеллект, который калечит, уродует и личность, и мир вокруг нее. В романе «Человек отменяется» перед нами уродливое лицо культуры и цивилизации, которые лишены этики и цели движения ко все более совершенной природе. Заметим, и Химушкин, и Гусятников, и Дыгало весьма образованны, их монологи умны, энциклопедичны, изобилуют яркими образами и сравнениями. Но их благопристойно-культурные физиономии то и дело корежат такие сатанинские, нечеловеческие гримасы, что впору задуматься: не кончится ли такая цивилизованность и культурность, топчущая совесть и веру, настоящей антропофагией?

Увы, Настины речи воспринимаются Химушкиным и Дыгало (с ними ведет она свою словесную битву за человека) как чудачество и прекраснодушие. Они - умствующие головастики, законченные эгоцентристы. Дыгало с возмущением реагирует на речи девушки о воскрешении - ему не понятен сердечный долг сынов перед отцами, сам он терпеть не может своих родителей: да, зачали его когда-то в слепом, бессознательном акте - подумаешь! заслуга невелика; пусть отправляются на перегной, зачем им жизнь вечная? А главное - идейные оппоненты Насти не верят в человека. И это отсутствие веры в человека - и вообще Веры, - как выясняется по ходу романа, и есть самое страшное. Когда вера одушевляет и мысли, и чувства, и волю – совершенно иначе выстраивает себя человек. Жизнь начинает идти иными - благими - путями. Недаром, если с развинченными, опустившимися интеллигентами у Гусятникова великолепно получается его адский опыт, и он с удовлетворением может сказать, созерцая, как изголодавшиеся люди запихивают в рот уворованную еду: «Ну, браво, люди! Эта картина – самое убедительное доказательство, что наша песня в универсуме спета» (с. 291), то с мусульманином, таджиком Каюловым, которого, по приказу всемощного олигарха, окружают только кушаньем из свинины и спиртными напитками, не получается. Он готов терпеть голод и жажду, готов принять смерть, но поступиться своими святынями - не в состоянии.

Вера собирает, возвышает, восстанавливает личность, безверие - развинчивает, разрушает, влечет к самоуничтожению. Распоясавшаяся свобода обращается в произвол и порабощает себе человека. Истину эту герои романа доказывают самими своими судьбами. Декларируя принцип «все позволено», от этой вседозволенности первыми и страдают. Плюя на других, понимают, что «плюют в собственную физиономию» (с. 270), что и сами ничуть не лучше – нет, хуже, намного хуже – тех, которых презирают, над которыми измываются так неистово и изощренно. Вдруг оказывается, что глумление над ближним есть глумление над собой, что убийство другого есть скрытое самоубийство. В идеологическом плане романа декларации Насти Чудецкой повисают прекраснодушными фразами. А при первом столкновении с реальностью разнузданной плоти бежит она прочь от всех «сих страшных снов» в свой исследовательский скит, в Мекку всех палеонтропологов – в Африку, в Африку! И все же на уровне образном и сюжетном ее позиция доказывает свою силу и правду. А героев, отменяющих человека, художественная логика произведения приводит к окончательному фиаско. Чего стоит одна из наиболее впечатляющих сцен: экстатическое самоистребление Гусятникова, когда он, раздразнив тигра в клетке, предает себя на растерзание в его пасти – до хруста последней косточки. Или радикальный жест Дыгало, исполняемый им в финале романа: укладывается герой на дне воронки, аккурат на месте «известного баренцовского разлома», и направляет в этот разлом «всю свою многотонную ненависть» (с. 562), ожидая, по Кювье, земного катаклизма. Что, впрочем, ни единым шорохом не отзывается в бытии. Вожделенный «труп цивилизации» застит воображение новоиспеченного Эдуарда Гартмана (того, кто усматривал в человечестве сознательного агента уничтожения жизни и вселенной). Сама же эта цивилизация, равно как и носящая ее земля, преспокойно продолжает свой путь, не обращая внимания на злобные игры бунтующего, ожесточенного разума.

Примечательно, что носительницей высшего, абсолютного идеала предстает в романе Потемкина женщина. Мужчины с их природной рациональностью, приматом рассудочной стороны жизни над сферой эмоций, легко расправляются с человеком. Женщина, соучастница великого таинства жизни (рожает, вынашивает во чреве младенца), доверяющая не столько уму, сколько чувству, настроена совершенно иначе. В ней бьется милующее и милосердное сердце, способное распознать образ Божий даже в самом ничтожном и падшем создании, она природняет себе чужих, несет в себе живое чувство родства. Вспомним, как тепло, как сострадающе смотрит Настя Чудецкая на того же Дыгало и сокрушается о его одержимости. Ее идеал – соборное, неслиянно-нераздельное единство личностей, каждая из которых драгоценна и незаменима и не может состояться в полноте своих возможностей без братски-любовного взаимодействия с другими личностями. «Я - это другие, ты - это я, я - это они, мы все - это я. <…> Будущий человек должен светиться самобытными личностями каждого. <…> Только у такого человека может быть вечное будущее» (с. 232, 465). Да, от химер «распоясавшегося разума» спасает правда любящего, кроткого сердца: оно чувствует свою ответственность за все в бытии и не может смириться с погибелью ни единого…

Впрочем, сам автор не выстраивает свое произведение так недвусмысленно и идейно благостно. Здесь звучит полифония голосов, яростных, упертых в свой вариант разрешения кричащих противоречий человека и бытия. Острота антропологического кризиса никак не затушевывается, более того, в этом умном, увлекательном, шокирующем и вызывающем работу мысли и сердца романе ставится как срочная проблема перед современным человеком и нынешней цивилизацией.

[1] Потемкин А. Человек отменяется. М.: Издательский дом «ПоРог», 2007. С. 314. Далее ссылки на это издание даются в тексте (в скобках после цитаты указывала страница).

МИХАИЛ МАСЛИН

ЧЕЛОВЕК ОТМЕНЯЕТСЯ?

Не касаясь собственно художественной стороны романа Александра Потемкина "Человек отменяется", (как представляется, она в общем имеет второстепенное значение, т.к. главное в данном тексте - диалогические и монологические вариации вокруг - трагизма "отменённого" бытия человека), - обратим внимание именно на идеологию данного произведения. Содержанием этой идеологии являются размышления не только о нравственной и духовной гибели человека в современную эпоху (о чём многие размышляли и в XX веке), но, возможно, и о прекращении его физического существования в результате уничтожения (или самоуничтожения) человеческой природы как таковой. Тема не нова, поскольку раскрыта в разных связях и отношениях в сочинениях русских философов XX века. (см., напр., работы Н.А. Бердяева "Я" и мир объектов", "Судьба человека в современном мире" и др.).

Это тема кризиса гуманизма - мировоззренческого фундамента новоевропейской культуры (по Бердяеву, гуманизм в XX веке скатился вниз, в царство антихриста). Разумеется, в романе Потёмкина эта тема решается в особой форме и на материале современной жизни. Жанр философского романа позволяет автору представить в диалогической форме различные варианты обсуждения темы трагизма человеческого бытия. В более широком контексте, роман демонстрирует не только собственно "метафизический потенциал", но и заявляет о себе в плане интеллектуальной публицистики, политологии и культурологии (точнее, - культурантропологии).

Нельзя не приветствовать то, что в романе "Человек отменяется" в литературно-философской форме поднимаются столь важные проблемы. Это очень важно не только для русской литературы, но и для русской философии. Связь между ними, ярко проявившая себя в 19 и 20 веках, в новом столетии истощилась. Возможно, потребность в воссоздании и переосмыслении такой связи, к чему, по нашему мнению, как раз и стремится роман Потёмкина, для философии ещё более актуальна, чем для литературы. В литературной диалогической форме содержатся специфические, может быть, более действенные возможности для изложения и обсуждения философских проблем. Что и предпринято автором романа, где излагаются и популяризируются идеи Достоевского, Ницше, Фёдорова, Вернадского, Тейяра де Шардена и многих других русских и европейских мыслителей.

В России страшно то, что "народ безмолствует". Страшно потому, что когда он просыпается, то бунтует "бессмысленно и беспощадно". Но родину-мать надо любить не только тогда, когда она велика и могуча, но и тогда, когда она вся изолгалась, пьяна и лежит в грехе (мысль Достоевского, пересказанная Розановым). Описаний этих грехов более чем достаточно в романе. Одна из самых мерзких сцен - пьянство и "свальный грех" в заключительной части романа, в купе поезда, где едет Дыгало. Очевидна связь между этой сценой и завершающим роман самоубийством этого персонажа. В известном смысле Дыгало явился жертвой, хотя и по своеволию (это важно подчеркнуть), жертвой того, что "кругом всё - катастрофа", деваться некуда, всё человеческое прогнило и т.п.

Есть впечатление, что "лежащая в грехе" низовая Россия, чьи грехи, в общем, вторичны по отношению к "элитным грехам" - эта неприглядная Россия вызывает у автора больше симпатий. С юмором и сочувствием описаны, например, диалоги бомжей (С. 370-380), во всяком случае, гораздо более интеллектуальные и содержательные, чем у новых русских. Что особенно трогает, так это патриотическая озабоченность бомжей, среди которых немало людей образованных (что соответствует, действительности). Они гораздо лучше разбираются в различных проблемах России, по сравнению с "элитой".

В романе описаны современные "русские мерзости", творимые прежде всего так называемой "элитой", не отличающейся перевесом ума и образования в сравнении с остальным населением (даже по сравнению с бомжами), но зато чрезвычайно изобретательной по части удовлетворения своих пороков. Это безжалостная и бесстыдная публика, она, к сожалению, позорит Россию не только внутри страны, но и за рубежом (вот сюжет для специального романа, поскольку Александр Потёмкин, очевидно, хорошо понимает "дальнее зарубежье"). В романе проводится та мысль, с которой нельзя не согласиться, что именно эта пресловутая "новорусскость" является едва ли не главным источником криминализации нашей страны.

К сожалению (что поделаешь?), название романа "Человек отменяется", подкреплённое нижеследующим эпиграфом из Достоевского, может быть понято как "Русский человек отменяется". На самом деле, как было сказано выше, Достоевский, как и Фёдоров, чьи мысли он разделял, поддерживал совсем другие представления о человеке и русской идее, которую он понимал как идею вселенского братства во Христе. Поскольку цитата-эпиграф из Достоевского идёт вслед за цитатой из Ницше, то может создаться впечатление о "вторичности" Достоевского по отношению к Ницше, что неверно. Легенда о "ницшеанстве" Достоевского является полным мифом, хотя бы потому, что русский писатель совсем не был знаком с произведениями основоположника философии жизни. Тогда как Ницше зачитывался Достоевским, хотя понял его по-своему. Ницшеанская интерпретация Достоевского - одна из многих неадекватных версий философии Достоевского, наряду с экзистенциалистской, неотомистской, фрейдистской и т.п.

Более целесообразным было бы предпослать роману другое высказывание из Достоевского: "Если Бога нет, то всё дозволено". Ведь главные проводники идеи "отмены человека" в романе не просто какие-то мизантропы-мечтатели, но именно активные безбожники, изобретатели новой секуляризированной античеловеческой религии. Её цель - не больше и не меньше - "отмена человека", упразднение человеческой сущности как таковой. К ним относятся, прежде всего: "главный бес" - Гусятников и его своеобразный двойник Химушкин, а также "мелкий бес" Дыгало.

Им противостоит единственная в романе носительница положительного нравственного идеала - Анастасия Чудецкая, студентка-дипломница исторического факультета. Она, несомненно, выступает на стороне добра. Правда, выглядит она в качестве обороняющейся, а не наступательной стороны, поскольку именно упомянутые бесы и общая бесовская атмосфера происходящих в романе событий задают тон и формируют основную сюжетную канву. Настя сама нуждается в спасении и защите, хотя бы потому, что она является квартиранткой у Химушкина, который жёстко регламентирует ее жизнь и организовал за ней тотальную слежку.

Каждый из названных бесовских персонажей - человеконенавистник на свой манер. Обобщённо говоря, именно они являются вершителями судеб, почему доминирование этих негодяев в тексте романа и создаёт| страшную! картину необратимого торжества зла. Самое страшное заключается в том, что это зло материализовалось, стало разлитой повсюду реальностью. Причём их никто не привлекает к ответственности за творимое зло, что создаёт впечатление полной безнаказанности злодеев. Это - дьявольская свобода, та самая, которую олицетворяет Великий инквизитор у Достоевского.

Гусятников - это, так сказать, - "человекоистребитель", маньяк-экспериментатор, который получает извращённое удовольствие от культивирования человеческих пороков из "любви к искусству", если можно назвать это искусством. Этот монстр - готовый пациент для психушки, главный герой того "фильма ужасов", который он создаёт по своему собственному сценарию и реализует в действительности. Главный герой "Молчанья ягнят" - дитя по сравнению с этим злодеем. Гусятников выступает конкретным виновником многих зол в романе, потому и заслуживает звания главного дьявола. Интересно, что в романе никак не объясняется происхождение того капитала, которым он обладает и который, собственно говоря и даёт ему возможность управлять творимым им злом. Может быть, такое объяснение даже является излишним, поскольку вокруг него - сплошь негодяи, завсегдатаи различных шикерий, заработавшие свои деньги наглым грабежом и обманом. Они как раз и создают ту среду, где формируются Гусятниковы. Гусятников отнюдь не одинок, в романе присутствуют и другие типажи, вызывающие у читателя отвращение - убийцы, мошенники, коррупционеры, бессовестные политики, продажные женщины, самодовольные и тупые нувориши. Закономерный конец этого злодея в романе изображён автором таким образом, чтобы провести мысль о том, что общество, с которым буквально сросся Гусятников, вряд ли его покарает, поскольку у него повсюду "всё схвачено". Возмездие он получает не от человека, а от животного - льва в зоопарке, который с хрустом раскусывает его череп.

Как и в прежнем незавершённом тексте романа, Гусятников щеголяет китайскими словечками, которые почему-то пишутся латинскими буквами. К чему? Заметим также, что его alter ego Химушкин для симметрии, что ли, к месту и не к месту сыпет украинизмами, что совсем не вяжется с его общим обликом москвича-образованца, который "с отцом ходил в Сандуны". Непонятно, почему в одной из метаморфозХимушкина, где он оборачивается зерном и едет на элеватор, бригадир по фамилии Малюшкин также говорит по-украински(?)

Роман "Человек отменяется" - произведение страшное, вызывающее у читателя ужас и чувства протеста и возмущения. Особенно это касается многочисленных сцен насилия, издевательства над человеком и всей системы добровольного оплаченного рабства, которая культивируется Гусятниковым в созданном им поместье "Римушкино". Автор намеренно эпатирует читателя, стремится "расшевелить муравейник", подразнить молчальника-интеллектуала, которому главным образом и адресован данный роман. Это явно не массовое чтиво, а философский роман-антиутопия, который требует не профанного, а подготовленного потребителя. Сама идея создания сегодня "неокрепостнического поместья" может в определённом смысле и не показаться утопической. Недавно пришлось видеть по телевизору рекламу подмосковного элитного посёлка, окружённого высоким забором. Рекламировавший это райское местечко заявил, что в нём всё есть для жизни и отдыха. "Это замечательное, настоящее поместье, заявил он со смешком, - не хватает только крепостных".

Химушкин - вроде бы злодей меньшего масштаба, представляющий тип мечтателя "себе на уме", тихо ненавидящего весь человеческий мир. Этот современный мизантроп напоминает героя "Записок из подполья" Достоевского, с той лишь разницей, что он имеет конкретное имя. Он из тех людей, которых Солженицын называет "образованцами". "Образованство" Химушкина сказывается в том, что он весь - одна ходячая цитата. Химушкин напоминает того немецкого студента из "Путешествия по Гарцу" Гейне, который во сне видит сад, где на клумбах вместо цветов растут цитаты, а он ходит и собирает их. Его пространные монологи утомляют цитатами, длиннотами, особенно по части математических выкладок, которые вряд ли уместны для такого жанра как роман. Химушкин как бы скользит по поверхности жизни, являясь непривязанным ни к чему сторонним наблюдателем. Это своего рода "объясняющий господин-всезнайка", которого переполняет ощущение собственной независимости. Наиболее убедительным доказательством этой "независимости", однако, являются не "умные речи", а хулиганское поведение на выставке в Манеже. В реальной жизни он был бы непременно наказан милицией или охранниками, но был "помилован" автором. В действительности он порядочный негодяй, доносчик и мелкий шпион. Правда, иногда он излагает свои собственные проекты, которые имеют потенциального спонсора в лице некоего француза-журналиста Мишеля, работающего в Москве. Этот анархо-индивидуалист, оказывается, озабочен переводом содержанкам каждого человеческого сознания на жёсткие диски и созданием таким образом человеческого "банка данных" для которого реальный человек уже не представляет ценности. Это тоже своеобразная "отмена человека", хотя и не такая зверская, как у Гусятникова, но по-своему более эффективная.

Вредоносность Химушкина заключается в заразительности того влияния, которое он распространяет вокруг. Например, поначалу казавшийся вполне порядочным, честным и интеллектуально независимым человеком-правдоискателем молодой архитектор-аспирант Дыгало под влиянием знакомства с Химушкиным буквально через несколько часов перерождается и "предаёт анафеме" профессию архитектора, которой был шэедан. Химушкин стал "виновником его откровений" - суть которых в том, чтобы "мстить человеку", "изгнать, искоренять человека" и т.п. Очарование умом и красотой Насти Чудецкой проходит у Дыгало под влиянием заражённого мизантропией Химушкина. Поначалу даже непонятно, за что и почему собирается "мстить человечеству" Дыгало. Явно в подражание Химушкину он вызывающе-протестующе ведёт себя в ресторане и вышвыривается оттуда. Бунт Дыгало выглядит как своего рода пародия на бунт Ивана Карамазова. Заканчивает свою жизнь Дыгало самоубийством, что по его версии означает "отмену человека ценой собственной жизни". Этим и завершается роман, что вполне совпадает с мыслью Достоевского о том, что пределом вседозволенности является даже не убийство другого, а убийство самого себя. Это и есть: "Если Бога нет, то всё дозволено". Ведь в христианстве самоубийство считается тягчайшим грехом, почему самоубийц и хоронили отдельно, за оградой кладбища.

В свете позиции Достоевского и русской философии в целом, вовсе не "отменяющей", а напротив, возвышающей человека, в том числе русского, главная мысль - об "отмене человека", звучащая едва ли не как приказ, выглядит, мало сказать, гипотетической и проблематичной, но невыполнимой. Поэтому роман и является антиутопией, а не утопией. Пока есть бытие, существует и человек. Нет человека - нет и бытия, оно без него неполно, как неполон без человека и Бог, полюбивший человека, своё создание. Неполон потому, что для его создания Бог частично опустошил себя, совершил кенозис. Наверное, лучше назвать роман так: "Отменить человека" (сравните: "Убить пересмешника"). В конце можно было бы поставить и вопросительный знак. "Отменить человека?" звучало бы как попытка, но не как совершённое/завершённое действие (сравните с "Что делать"?). Получается, что в нынешней формулировке заглавия философский смысл романа звучит как "Роман о небытии" или "Роман небытия", то есть "Роман о ничто", о том, чего нет. Но ведь если человека нет, то и ничего нет, как было сказано выше. Тогда существует только "ничто". Бог, правда, тоже существует, но без человека. Но это будет "бесчеловечный Бог", который нужен только современному безбожному человеку. Это подтверждает концепция свободы Бердяева, антроподицея Флоренского, учение о бытии Хайдеггера, идеи других представителей европейской философии XX века.

Фото - Andrej Kavpuš

КОММЕНТАРИИ

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии