PROINTELLEKT
PROINTELLEKT

Высшие и низшие твари в мегаполисе

О романе Александра Потёмкина "Русский пациент"

Лев Аннинский,  3 октября в 13:15 0 634

Можно спорить о писателе Потёмкине как о стилисте, портретисте, пейзажисте и т.д. - по школьной схеме художественных особенностей. Но как эксперт, знающий теперешнюю реальность в её скрытых, затаённых, притенённых контурах, Потёмкин - вне конкуренции. Полдюжины его романов – это диагнозы общего состояния современной действительности, так что «Русский пациент» достойно становится в общий ряд. А там – «Бес», «Игрок», «Изгой», «Ностальгия», «Отрешённость», «Стол», «Я»… И это «я» - отнюдь не чистое самоуглубление, не отрешение, не спасение от реальности, в которой бесы дурачат изгоев, и за столом собираются игроки, которым в утешение обещана разве что ностальгия. Проза Потёмкина насыщена конкретными приметами круто меняющейся современности, эти приметы торчат и колются сквозь традиционную интеллектуальную сеть смыслов, натянутую Достоевским и Ницше над нашей судорожной суетой.

В данном случае мысль бьётся между тем, сколь страдание неотвратимо-сладостно для русской души, и тем, что стремление этой души к идеалу так и тянет свершить бросок в противоположный край. Эти неистребимые крайности обозначены в «Русском пациенте» в первом же абзаце, сразу после поставленной мною в эпиграф фразы о ничтожности нашего муравейника:

«В городской сутолоке, в мире политических амбиций и карьерных страстей, транспортных коллапсов и ироничном движении денежных потоков она (жизнь насекомых и прочих низших тварей – Л.А.) почти никого не интересует. Даже на более сущностные вещи у столичных жителей никогда не хватает времени. Всех поглощает забота о заработке. Одни, кроме того, носятся за глотком секса, другие спешат на тусовки, третьи торопятся в бутики, четвертые рукоплещут в концертных залах, пятые томятся в печали на одиноких парковых скамейках».

В этой беглой картинке, вроде бы укладывающейся в стандарт неустрашимой беллетристики последних двух десятилетий, я ищу чисто потёмкинские разъяснения, уточнения, изобличения.

И нахожу их.

Первое, что поражает, - неслыханная прозрачность того, что творится в кабинетах и коридорах, а точнее, в кошельках и карманах лиц, действующих в социальной иерархии.

Во времена Гоголя и Щедрина принято было всё-таки стесняться: чиновник берёг свое кувшинное рыло от гласности; всё неофициальное делалось намёками.

Теперь всё расписано. Всё уложено в ясный стереотип успешности. Рынок человеческих услуг окончательно сложился. С помощью посредников и без них на этом рынке можно найти всё - от начальника управы, участкового или инспектора миграционной службы до мэров крупных городов, депутатов любого уровня и министров. Ты не взятку даёшь, а человека покупаешь. И по той же таксе покупателю предлагаешь: нужна земля под долгосрочную аренду или под мизерный выкуп в пойме рек, в лесных массивах, в зонах месторождений золота, нефти, газа, угля, да чего угодно, ведь край наш богатый, — все тут же будет выполнено. Берите в управление любой комбинат, фабрики, банки, железные дороги, каскадные сети электропередач. Все ваше!

Всё – сверху донизу. До самого низа: известно, сколько стоит снять тёлку на ночь, сколько – на месяц, да хоть бы на год – расписав её услуги по часам в распорядке дня. А при первом снюхивании на крутой тусовке – сколько официанту за то, что отнесёт записку, сколько гардеробщику за бирку, сколько парковщику за автомобиль, сколь дежурной команде ментов за охрану. Покупка людей в современной России стала банальной процедурой.

И всё это фиксируется на бумаге! И бумага - хранится (теперь в этой роли ещё и компьютер). Диву даёшься, до чего дошла реальность в жизни народа, который последние два века считал себя «народом Книги» - теперь в «книгу» пишется всё, что ни сладится на рынке продаж и покупок, услуг и псевдоуслуг. До чего же надо дойти в ожидании обмана и подвоха, до чего же потерять веру в реальность, чтобы дублировать её в параллельном многотонном бумажном потоке, фиксируя все извивы и кувырки!

«Теория кувырка» - из той же потёмкинской диспозиции. Это явление можно назвать смешением полюсов. Переменилась конъюнктура – и начальник смылился в ничто, а удачливый игрок взлетел из ничтожества в начальство. Надо только угадать момент кувырка. И сумму оплаты.

Что ещё любопытно: «банальная процедура» фиксируется в числительных. Потёмкин последовательно высвечивает цифры, сияющие нулями. Я их не привожу (не фиксирую в своём читательском сознании) во-первых, потому, что для моего личного жизненного опыта они – полная абстракция, а во-вторых, потому, что для моего общественного опыта – они совершенная условность: повернись какой-нибудь шатун или кривошип в мировой экономике с её кризисами и дефолтами – цифры либо обрастут такими же декоративными нулями, либо, растеряют свои нули, оставив услугу голенькой.

В голеньком-то виде, то есть в естественно-природном, услуги теперь особенно охотно фиксируются в тех же договорах. Например, срывается контракт, и, помимо отступных, с провинившегося чиновника требуется компенсация натурой: «голышом сесть на пивную бутылку и просидеть так десять минут». Прошу прощения за технологию этой экзекуции, меня от неё тошнит, но – такова натуральная такса на нынешнем рынке удовольствий.

Но одна натуральная повинность поразила меня с особой силой. Устраняя возможного конкурента, олигарх решает изъять его из сферы предпринимательства и приказывает… нет, не угробить в лифте, не закатать в асфальт и даже не упечь в тюрягу, а – купить с потрохами, взять на обеспечение, запереть на домашнем аресте (если надо, то и пожизненно), поить и кормить…

Внимание! Вот тут находочка почище сидения на бутылке. Не просто кормить и поить, а… «посадить на стакан»!

То есть: предлагать ежеутренне стакан водки. Выпьет – дать еды. Упрётся – пусть сидит на подсосе. Чем больше заложит за воротник, тем больше еды получит…

А сам олигарх, обрекающий своего конкурента на такое насильственное водкопитие, - трезвенник, что ли, желающий проучить пьяницу? Нет, он тоже не дурак выпить, но не сивуху из стакана а что-нибудь вроде Баролло от Гая или шотландского виски под немецкие свиные ножки. Оргия потребления, разумеется, включает в себя выпивку, но до каких же высот вырастает у нас, оказывается, эта выпивка! Я-то привык думать, что пьянство, как черная зараза, растёт в народе «снизу», от работяг, которым иначе не сдюжить в таёжной тьме или на степной жаре, - и что власть традиционно зовёт народ к трезвости.

Увы. Кувырок полюсов. Власть зовёт к тому, чтобы народ косел. Сажает народ на стакан. И сама на стакан садится – при перемене рыночной конъюнктуры. Или даже без перемены. А от общего ощущения судьбы, от которой не укроешься. Как и от диагноза, которого не изменишь.

Диагнозы в романе ставит психиатр с насмешливой фамилией Райский (о фамилиях чуть позже, это потёмкинский конёк). А драматургия тут в том, что к райски-вежливому доктору тянется из ада реальности поток пациентов разной степени помешательства, и доктор любящей рукой выписывает им лекарства: резерпин, альпразолан, галоперидол… Я чувствую в этой рецептуре не только медицинские реалии, но и изящную издёвку… ради которой и цитирую орнамент - «нигилистический бред с мегаломистическими фантазиями», рядом с коими: попин и смесь трипсина с химотрипсином, а также липосакция, лифтинг и рекордные показатели докторской оснащенности: игольчатое колесо Вартенберга и молоточек Тейлора, коими компенсируются гипероновые извращения, фельчинг, йогорема ситаги, танатофилия, зоофилия и т.д.

Подстать этому букету – фамилии пациентов, являющихся к доктору из новой российской реальности. Тут Самодранов (этот явно из крутых), а также Гулькин, Неяскин, Захлёбкин и прочие прихожане, возможно, уже посидевшие на бутылке. Должен воздать должное Потёмкину: в ономастический изобретательности, то есть в умении придумывать действующим лицам ярко-звучные фамилии, - он явный ученик Достоевского, - но одно странное обстоятельство меня смущает. Двум-трём персонажам самого мерзкого облика тут присвоены фамилии довольно известных ныне здравствующих писателей (ничего общего с этими персонажами не имеющих). Из щепетильности не привожу здесь имён – оставляю это дело комментаторам, имеющим вкус к межписательским счётам и прочим подробностям литературного быта, а сам, переступив через «следы дерьма» на лицах героев, возвращаюсь к тому, что же эти следы породило: к общей характеристике нашей текущей действительности.

Габитус: внешний вид, общий облик, стиль поведения.

При первом приближении - праздничное единоборство матерщинников. При более внимательном вслушивании: и слепая ненависть, и жгучая злоба, и ненавистное презрение, и остервенелое безрассудство, и маниакальное своенравие… При успехе современного перевоспитания облик обновляется: новый русский человек, встав, прежде всего должен принять ванну обогащенную ароматами фирмы «Кристиан Диор», побриться лезвием «Жиллет», освежить себя туалетной водой «Армани», надеть белье от «Чарутти»… (опускаю детали), завязать галстук фирмы «Брутти», нацепить костюм от «Бриони», влезть в обувь марки «Джон Гальяно...» И притом - чтобы этот красавец не поленился выбросить на помойку домашнюю библиотеку, унаследованную от умерших родителей.

Примечание: «Наш человек и в хамстве, насилии, издевательствах талантлив, даже гениален, но безумно ленив».

Или так: «В кабале свободен».

Или так: «В башке лишь три пункта: полное пренебрежение к духовности, необузданная жажда роскоши и пошлая мания величия».

Как бы это найти решающий пункт в таком наборе качеств и решить, что с ним делать.

Мнения экспертов из воображаемого консилиума:

- Страна жива, она трейфует к выздоровлению.

- Нет. Скорый развал страны очевиден!

- Пропадает народ. Внутренний мир треснул. Жаль.

- Русский мир поражён порчей.

- Зачем плодить такой бездарный народ?

Зачем плодить, искусственно подымая рождаемость? Русский этнос проще спасти извне. Добавить в страну недостающее население из Индонезии, Шри Ланки, Индии, Вьетнама, Камбоджи (следует калькуляция: откуда сколько миллионов и по какой цене). В России воцарятся мир, благодать и единение народов. Возникнет прелестный афро-азиатско-европейский тип нового русского человека, - мощного, красивого, трудолюбивого…

Любо! Макар Нагульнов, шолоховский казак, мечтавший об исчезновении национальностей при коммунизме, определял нового человека ещё и как «смуглявенького». В шолоховские времена от нацвопроса можно было отдуплиться («Любушка ты наш, Осип Давыдович!» - и все дела), и дела, и перспективы выстраивались тогда не на этническом, а на классовом основании. Потёмкин однако выстраивает свои анамнезы в другую эпоху. В эпоху, когда все идеи пронизаны магнетизмом национальных страстей. И всё происходит, как он сам формулирует, в «этнической бичевальне». Так что эпитет «русский» у Потёмкина отдаёт по неизбежности не строкой в паспорте, а духом рокового выбора. Иногда это аромат катастрофы. Или ождание чудесного спасения, в которое верят только чудаки. Поможет ли нам модернизация русского человека? А вдруг? «Что только не придумает русский человек, утоляя свою необузданную страсть к постижению мира – внутреннего и внешнего!»

Этот «русский дух», пронизывающий у Потёмкина текст его романа, обсуждается уже далеко от контекста целины, поднятой в год великого перелома, - а в контексте тысячелетней пахоты, в ходе которой характер народа вырабатывается в условиях, от коих некуда деться, в климате, сулящем голодовки, на земле, не имеющей ни естественных границ расселения, ни торных дорог, в поле, где сцепляются и сталкиваются племена, дотоле друг друга не знавшие, и лишь святая дурь спасает всех от законной взаимообречённости.

Вот в этом контексте обсуждение русской темы приобретает отнюдь не паспортный, а сущностный смысл, и доктор Райский уже не отделается в графе «История болезни» школьным ответом: «Крепостное право».

Разумеется, это и крепостное право – в рамках внятно описанной истории. А за рамками? А в контексте вечности, которую мы так любим? А в тисках судьбы, которую мы так клянём и на которую так полагаемся?

«Другой судьбы у русского человека и быть не должно. Ведь мы всегда упиваемся насилием - над собственной персоной или над кем-то другим, но обязательно соотечественником. С унижением мы свыклись, как с плохой погодой. Какая-то черная иррациональная тяга к нему таится у нас в сердце - идея быть и чувствовать себя постоянно оскорбленным. И это не от ненависти к миру, это проекция национальной ментальности. Русский человек ищет себя в разгадках своей истории...»

Быть постоянно оскорбляемым другими и постоянно оскорблять других – это не одно и то же? Нельзя ли как-нибудь развести эти кувыркающиеся полюса? Уравновесить их? Искупить одно другим…

В этом–то и состоит главный психологический эксперимент Потёмкина и главный сюжетный узел романа.

В роли хозяина жизни, распоряжающегося подчинёнными, выведен олигарх по имени Андрей. Андрей Антонович. На него работают несколько тысяч человек (подсчитано). До каждого он, понятно, добраться не может, но с теми, до кого добирается, говорит в таком стиле:

- Еще по тысяче долларов получите, если проучите этих мерзавцев. Нужно как можно жестче их выпороть. Особенно этого смазливого... По морде, по почкам, по печени. Так, чтобы рожи их стали похожи на физиономию Каддафи, после расправы над ним повстанцев.

«Смазливого» оценил бы Нагульнов. Каддафи помогает оценить политическую осведомлённость олигарха. Суть его отношения к подчинённым и зависимым – согнуть их до ничтожности, растереть в пыль, унизить до положения рабов. Этот стиль общения – всеобщ. Хамское барство. Сверху донизу. То есть, до самых низших слоёв доставшегося нам мегаполиса. Унизительное положение – у всех: это общий закон. Чтобы закрепить этот «низ» в сознании читателя, Потёмкин устами одного из подчинённых демонстрирует нам «нормальный базар» (тюремный):

- Что ты гонишь, вертухай печорский? Что за феня? Переходи на нормальный базар. Забыл я ваш язык - пять лет на киче срок немалый. Неужели так поменялась вольная житуха, что на ней только колпаки встречаются? Что, менты тоже на этой фене трут? А? Как тогда с ними разруливать вазялово на приходе? Какими словами теперь шепнуть мусору: «Тормози, начальник, я готов дрыкнуть бабло, чтобы запел баян»? Ты-то, чистильщик, меня понял?

Чтобы понять, вовсе не обязательно ботать по фене бесперечь. Достаточно Андрею (Андрею Антоновичу) сказать собеседнику в ответ на предложения услуг неких посредников:

- Засунь их себе в задницу! Ты или больной или негодяй! – и становится ясно, в каком мире мыслит себя этот герой (70 процентов народа – олигофрены, то есть больные; 30 процентов - олигархи или их прихлебатели – то есть негодяи). Форма общения – непрерывные оскорбления, принимаемые и теми, и этими.

От имени «этих» (хамящих) представительствует олигарх Андрей Антонович. От имени «тех» (кому хамят) – выдвинута личность без постоянных занятий - Антон Антонович. Одно время нанимается чистильщиком обуви на вокзал, терпит хамство вокзальных ментов. Терпит с удовольствием. Терпеть хамство и есть его главная жизненная задача.

Вот самохарактеристика, предъявленная им доктору Райскому:

- Мир охвачен иступленными поисками блага. У меня же, уважаемый доктор, всё наоборот. Я ежесекундно стремлюсь к чувствам, которые враждебны человеческой природе. Человечество во все времена стремится к абсолютному благу, а я, микроскопическая частица этого человечества, стражду получить не-благо, или благо со знаком минус…

Этот минус на языке материального комфорта означает: «ни автомобиля, ни денег на его заправку, ни гаража, ни дома, ни света». А на языке высших ценностей: ни мига без унижения. В любой форме. От скользящего толчка случайного встречного до того, что кто-нибудь старательно обольёт свинячьим дерьмом. «И не просто брызгами в лицо, а с головы до ног, чтобы от меня вонь шла на всю Россию».

Значит, эксперимент - со всероссийским прицелом. А то и со всемирным. Хамство повально? А если на всеобщее хамство ответить… наслаждением от этого хамства? Принести себя в жертву насилию. Довести это состояние до сумасбродной прихоти. Довести до предела и вывернуть! Испытать пик удовольствия от максимального унижения. Душевный подъём - от испытываемых истязаний. Сладостное самобичевание – от надругательства, от придавленности, от бесправия… и т.д. по русскому вековому списку…

Мазохист, что ли? – догадливо предполагаю я, входя в роль райского доктора, но Антон Антонович предупреждает меня: он вовсе не мазохист, а человек, «чьи нравственные страдания дают силы жить в стране предков». В родном мегаполисе.

То есть речь идёт, ни мало ни много, о спасении народа, да и всего человечества.

Задача грандиозная. Средства – чисто психологические. Соединить вместе собственное убожество и собственное величие. Ощутить убожество как счастье. Вывернуть зло – вдруг получится добро?

Так что пока Андрей Антонович приказывает засунуть что-то в задницу непонятливому собеседнику, Антон Антонович просит как милости: «Избей меня!»

Где у того кулак, там у этого дыра, - шутили в прошлом веке.

В такой зеркальности есть что-то умозрительное. Такое переглядывание половинок рассеченного надвое сознания. Оно и сюжетно подкреплено: Андрей Антонович и Антон Антонович – братья-близнецы, внешне абсолютно неразличимые. Как бы исчезающие друг в друге.

Эксперимент по спасению человека от полного исчезновения завершается полным его исчезновением. Завершая рассечение образа (и осеняя себя, наверное, толстовским «Отцом Сергием»), нынешний Русский Пациент берёт электропилу и отчекрыживает у себя мизинец. Потом устраивается в ванной поудобнее и продолжает процедуру «сокращения самого себя», отпиливая пальцы ног…

Эксперимент по излечению человечества через самоуничтожение русского хамства завершается летальным исходом.

«В смерти смысла больше, чем в жизни».

В финале человеческой истории - «какая-то мистическая катастрофа».

Итог: «Человек сам все запутал, и корни этой глобальной путаницы уже обросли мощными побегами. Остается двигаться по этому порочному кругу и ждать естественного конца».

Конец - скорее метафорический, достойно венчающий образную попытку исчерпать хамство всеобщего потребительства доведением его до выворота наизнанку.

Естественный конец этой истории предполагает точку зрения реальности: а что, если чудак-человек не иссечёт себя символической электропилой, а попробует всё-таки прожить в родном мегаполисе?

Ох, не дадут ему прожить. Дело ведь не ограничится словесными надругательствами и ласкающими душу затрещинами, а забьют до крови в виповском вагоне (чтобы не лез в калашный ряд) и выкинут из поезда на полном ходу. Побредёт бедняга до ближайшей станции, наслаждаясь своим унижением.

Ну, ладно, как близнец олигарха (живущий на тайные подачки олигарха) этот герой достойно продолжает свой символический маршрут. Но как жить такому представителю «низших тварей» в реальности современного мегаполиса… в сутолоке амбиций и страстей?

Есть и на этот вопрос ответ, а если не ответ, то намёк на ответ. Не хочешь, чтоб тебя изловили, как бабочку, вытравили, как муху, растёрли подошвой, как таракана? Стань чем-то ещё менее заметным, совсем малюсеньким, нематериальным, почти бесплотным. Будь если не как червячок или букашка, то как… клеточка мочевого пузыря…

Что и продекларировано в первой же строчке романа, которую я взял в эпиграф:

«В мегаполисе жизнь насекомых и более низших тварей…»

Более низших? Боюсь, что ревнители художественности прицепятся к этому обороту, ибо мотивы «увеличения» и «унижения» интонационно мешают друг другу.

Но я всё-таки думаю, что это не редакторский недосмотр, а впитанная в душу, интуитивно ощущаемая и пронизывающая текст тема готовности современного человека ежемгновенно вляпаться в низость, сохраняя притом маниакальное величие.

Peacularis – с латыни: искупительный, очистительный, умилостивительный…

Их этого букета значений Потёмкин выбирает самое жёсткое: «Неудачная личность».

Это про нас.

Трепыхаемся дальше, соотечественники! Диагноз есть. Лекарство – мы сами. Конца страданиям не будет, а значит, не будет и конца жизни.

КОММЕНТАРИИ

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии