PROINTELLEKT
PROINTELLEKT

«Человек отменяется» или «Advocatus diaboli»?

Валентин Никитин о романе Александра Потёмкина «Человек отменяется»

Валентин Никитин,  3 октября в 13:15 0 632

По объёму и масштабу роман напоминает средневековый трактат - это огромный кладезь, точнее, компендиум информации, своего рода энциклопедия актуальных, захватывающих воображение проектов. Глобальные вопросы - от сотворения мира и его биологической эволюции до будущего социально-инженерного мироустройства; проблемы, которые ставит перед нами современная наука и технический прогресс (в частности, генная инженерия, искусственное зачатие или клонирование, «пересадка разума на жесткий диск» и т.п.), - всё это привлекает пристальное внимание писателя. Он умело транслирует интереснейшие, дерзновенные и рискованные идеи устами своих героев, вписывая их в ту или иную систему координат. Выступает, например, с апологией эвтаназии, повсеместной легализацией которой ознаменуется начало XXII века. И мы воочию видим, сколь разительно обозначился в наше время вопиющий разрыв и контраст между высоким уровнем научных знаний и низким уровнем этики. К какой катастрофе это может привести и ведёт…

Но не уместно ли, однако, вспомнить здесь о мудрости древних, которая гласит, что есть ненужные знания, которые проходят сквозь наш ум, как вода сквозь решето? В романе Потёмкина и с «водой», и с водкой («огненной водой») - явный перебор. Так может показаться и тем, кому не интересны экономические экстраполяции автора, кто устает от сухой цифири и статистических сведений; и тем, кого утомляют экскурсы в область древней истории, географические глоссы и геополитические измышления, несмотря на их остроту и злободневность; всё это совсем необязательно для художественной ткани романа.

Сюжет романа очерчен еле заметным пунктиром; как ручей в песках пустыни, он теряется по мере того, как читаешь это чрезвычайно затянутое произведение. Один за другим следуют пространные (и престранные!) внутренние монологи, сплошной «поток сознания», превосходящий по своему накалу и произведения творцов «нео-романа», и пьесы создателей «театра абсурда». Фабула преднамеренно нарочита, действие романа разворачивается в некоей виртуальной сфере, созданной всецело воображением писателя, - начиная с первых страниц, когда пенсионер Семен Химушкин смотрит на себя в зеркало. Знакомая физиономия в зеркале описана автором мастерски, это сплав сюрреализма с реализмом критическим и даже, если хотите, с реализмом мистическим. Здесь автор выступает как новатор, в знакомом нам амплуа «аргонавта виртуального мира». Вообще, в романе немало ярких страниц, делающих ему честь, как художнику слова. Восхищает удивительная метаморфоза, когда Химушкин, перевоплотившись в зернышко, попадает в бункер и едет на элеватор, всеми фибрами своего естества ощущая себя ничтожной частичкой в струйке пшеницы. Отметим, что повторяющаяся метаморфоза - излюбленный приём автора:

«Пребывая в одном обличье, он способен был радоваться, любить и наслаждаться; находясь в другом, испытывал ненависть и злобу, отрицание всего, с чем сталкивался, а его желчные насмешки над поведением и мыслями человека, над устройством жизни были нескончаемы. Если в одно время он стремился владеть миром, то в другое – отвергал, презирал его. Он был то злым критиком всего сущего, то фанатом надуманного, нет-с, реально существующего в его сознании представления».

Поток такого сознания то течет в одном русле, то причудливо и странно раздваивается и дробится. Мысли (преимущественно, экскурсы в область политэкономии, политологии, культурологии и истории) интересны, анализ новейшей, после-ельцинской ситуации в России кажется злободневным и смелым. Да это так и есть. Надо отдать должное бесстрашию хирурга, который своим скальпелем умело вскрывает гнойник и мастерски оперирует больного.

Но не будем обольщаться, ибо всё это - лишь виртуальная реальность: «Громкий скандал хочется устраивать лишь в собственной голове, будоражить лишь себя суровой критикой режима», - резюмирует герой-оборотень Химушкин, «перевоплощающийся» в олигарха Гусятникова.

Бредовая навязчивость идеи скандала как бы свидетельствует о душевной болезни героев, заслуживает нашего сердобольного участия. Автор (не будем смешивать героев и автора), чрезвычайно склонный к эпатажу, уверенно дирижирует многоголосым хором своих скандалистов, и хотя его собственный голос трудно различить, он нет-нет да и прорежется в этом «полифоническом» оре: «Ведь частенько бывает, думаешь одно, а сам с собой говоришь совсем о другом. Видимо, такова особенность одиноких скандалистов»… Одиноких и одиозных! – добавим мы. Nomina sunt odiosa.   

Поведенческий лейтмотив героев романа, их жизненное credo выражено в следующем самовнушении: никакого гуманизма! поклоняйся идолам, как твои предки! законное, христианское, традиционное, вековое гони из себя всеми силами!

Вот отчего Химушкин восклицает с очевидной издевкой, явно кого-то пародируя: «Я, господа, русский человек!.. Без роковой ошибки я не человек, я не русский! Если во мне нет злобы, если я не ощущаю муки в каждом дне, если не испытываю ночных страданий, дневных невзгод и страхов, то что за жизнь у меня?.. Русским наслаждаться жизнью сам Господь запретил!.. Наш удел – сохранять в себе духовную скандальность, возвышенный образ мыслей и драчливость в помыслах».

Подобным же образом рассуждает олигарх Гусятников (и здесь нам всё труднее отличить мысль авторскую от мысли его героя, это, как говорится, «не-разлей-вода»):

«Русский человек не способен на жизнь среднего класса, на законопослушание. Игры воспаленного разума не позволят ему вести образ жизни европейского середнячка. Нам крайности нужны, страсти великие. Пронизывающая всю суть человеческую любовь, всепоглощающая ненависть должны обуревать нас или русская рулетка постоянно соблазнять роковым выстрелом нагана: быть или не быть...!»

Казалось бы, эти мысли в русле привычной «карамазовщины»; но разве не достигает здесь автор уровня больших и важных историософских обобщений? Для нас важно, однако, уяснить другое: есть ли в романе поиск «русской идеи» на новом этапе национального самосознания, которое переживает сейчас Россия? Или, напротив, автор развенчивает эту идею?..

На первый взгляд, в романе есть и то, и другое; его идейная многомерность и полифонизм очевидны. Спору нет, Потёмкин хорошо знает и превосходно ориентируется в реалиях русской и европейской жизни, свободно оперирует их ценностными категориями, выступает как независимый, не ангажированный мыслитель. Не случайно в романе то и дело мелькают фразы на разных иностранных языках. И это не «макароническая поэзия», а органические вкрапления «инояза» в «новояз», мотивированные и оправданные контекстом. И речь в романе идет не о немцах или грузинах, а о русских людях. Именно они (за редкими исключениями вроде француза Мишеля) являются действующими героями. Однако, было бы ошибкой полагать, что в романе отменяется русский человек; отменяется человек вообще, житель планеты Земля, потомок Адама и Евы.

Гусятников сознает себя «мизантропом высшей гильдии», который «с восторженным чувством» не только глумится над людьми, но ненавидит и презирает «всё Адамово» в самом себе. Будто в противовес Создателю, сотворившему человека свободным в его богоподобии, Гусятников вынашивает иной план - создать феодальную вотчину на Орловщине, в которой он был бы помещиком-самодуром, безраздельно и безнаказанно распоряжающимся жизнью своих крепостных, унижая и оскорбляя, издеваясь и глумясь над ними. И такую вотчину он создает. В ней и русские, и выходцы из Средней Азии, люди разных сословий и профессий, вселенский сброд, - как их можно было бы назвать, следуя внутренней логике романа. Эту вотчину Гусятников именует уменьшительно-ласкательным словом «Римушкино», пародируя идею т.н. «третьего Рима», которым могла стать, да так и не стала Москва. Описывая Римушкино, Потёмкин не нуждается в правдоподобии, он отбрасывает всякие условности, он строит свой собственный мир, упорно сдвигая огромные тектонические плиты, доводя пародию до саркастического гротеска.

Римушкино - экспериментальный полигон из нескольких бараков, где на различных искушениях, пороках и грехах (убийство, распутство, чревоугодничество и т.д.) испытуется запас душевной прочности и предел человеческого в людях. Проверяется дуализм их противоречивой тварной натуры, раздваивающейся между полюсом животным, более того – звериным, и полюсом собственно человеческим (тяготеющим к ангелам, хотя этого писатель не хочет признавать). Как у Г. Державина:

«Где кончил тварей Ты телесных,

где начал Ты духов небесных

и цепь существ связал всех мной».

Цепь эта в романе, однако, не имеет опоры в Боге, поэтому оказывается гнилой… Онтологическое величие человека – как дутое золото, оно обманчиво, потому что фальшиво; в биологическом отношении наиболее близкими к человеку видами являются даже не приматы, а крыса и свинья!.. Современный человек выродился, он не оправдывает своего высокого предназначения, его песенка спета, он отменяется! – такова магистральная идея романа. Отсюда и все саркастические насмешки над старомодным достоинством человека. В умении вывернуть наизнанку человеческие пороки, показать их животную природу, поврежденную грехом, писателю никак не откажешь! И аргументы он находит, скажем прямо, убийственные. Вот, например, мысли Ивана Гусятникова, перед которыми «меркнут» все рассуждения Родиона Раскольникова:

«Зверь убивает по инстинкту, а человек – сознательно. Значит, убийство весьма характерно для человеческой природы. Так вот, этот вопрос опять начал занимать меня. Смогу ли я вообще убить? В этом вопросе скрывается что-то таинственное, сокровенное. Если многие могут, если даже известные и талантливые люди совершают убийства? А я? Смогу ли? Но не просто убить из-за угла, а смотря жертве в глаза? Убить с холодностью хорошо воспитанного мужчины, с чувством, восторженно… Подойти, улыбнуться, посмотреть в глаза, сказать: “Прощай, друг!” – и дать камнем в висок?». – Хочется именно камнем! – шептал он себе под нос. – Камнем в висок. Чтобы на губах пена выступила!

Но ведь в человеке есть не только животное и звериное начало, но и начало ангельское, божественное, наконец! Нужен ли вообще этот противоестественный эксперимент?! Разве в истории рода человеческого не было с избытком «естественных» экспериментов?

Человек в романе Потёмкина отменяется – праздный и порочный, недочеловек(Untermensch). Человек водворяется – хищный и агрессивный, сверхчеловек(Uebermensch). Но утверждается ли подлинный Человек? – вот в чем вопрос. Человека с большой буквы автор романа как будто и не зрит, не видит в упор…

Почему же не осенит его счастливая мысль, что совсем не надо «конструировать» более совершенное, чем человек, существо на лестнице воображаемой эволюции, если есть духовный мир с его ангелами и архангелами, серафимами и херувимами?!.. Такое конструирование напоминает нам поиски космических «братьев по разуму» на других планетах в научной фантастике. Они наивны sub specie aeternitatis («с точки зрения вечности»).

Человек отменяется, ну, а что взамен?! Какое «за» предлагается нам, какая альтернатива?

Роман предлагает нам всерьез «всеми путями способствовать селекции, стимулировать появление сверхчеловека», не останавливаясь «перед самыми крайними мерами селекции», вплоть до полного и окончательного истребления «вредного типа», если тот не поддается «генетической коррекции».

Кто же и каким образом будет определять признаки этого «вредного типа»? Неужели идеи, заимствованные из евгеники, приобретут мизантропический и хищнический оскал неонацизма?! Неужели история и впрямь повторится?!

Беда в том, что в романе отсутствуют четкие нравственные критерии. Потому и «человек отменяется». Это в таком случае неизбежно. Человек отменяется, но отменяющий его «сверхчеловек» изо всех сил цепляется за «царство теней», за человечество будущего!.. Вот как размышляет Виктор Дыгало в 9-й главе романа, подобно лирическому герою Владимира Маяковского, грезящему о «лаборатории человечьих воскрешений» (в поэме «Про это»):

«Может, когда-нибудь, в далеком будущем, представители новой генерации в награду поднимут меня из могилы, оживят, чтобы представить своему мудрому сообществу, предъявят веские доказательства, что я когда-то, в далеком прошлом, был прав. Дадут пожить, порадоваться их замечательному миру. Да-да, они обязательно подарят мне такую возможность. А пока необходимо действовать, но не в мыслях или на холсте и бумаге, а практически, руководствуясь бунтарским сознанием, воодушевленной силой смельчака, решившего поднять руку на собственный вид. Дерзость-то какова?! На свое племя замахнуться! А может быть, мои крамольные дела всколыхнут других? Для этого поступки мои должны быть громкими, они обязаны сотрясать устои общества, разваливать их, превращать в руины».

Какова же - ой-ой-ой! - эта гремучая смесь евгеники с «федоровско»-анархическими идеями!

Дыгало, главный антигерой романа, ощущает свою ненависть к людям «детонатором глобального геодинамического процесса». В финале повествования он инициирует акт самоубийства, чтобы уничтожить нашу планету, превратить ее в «труп цивилизации». Мизантроп, отмеченный роковой печатью «сверхчеловека», он из адвоката дьявола превращается в его прямое орудие (и оружие). Такова новая, жуткая метаморфоза. Фанатику активизации природных мутаций (и биологического взрыва от тектонического пробуждения Земли) нет места на голубой планете.

Этому маньяку противостоит в романе Анастасия Чудецкая. Пожалуй, лишь в ее устах звучат аргументы «за» Человека. «Попытайтесь любовно открыться каждому, - уговаривает она своего оппонента. - По-христиански понять, а значит, углубленно и доброжелательно исследовать каждого. Иначе никак нельзя. Ведь если мы всех уничтожим, то из кого вырастет новый вид? Человек – единственный разумный инструмент эволюции! До него она шла стихийно, подвластная импульсу восхождения. Но с него начинается новый этап развития – сознательный. Активный, целенаправленный. Человек берет в свои руки штурвал эволюции и с помощью планетарного сознания направляет его в ноосферу. То есть в сферу абсолютного разума!».

Дыгало остается непоколебим, - ведь у него есть оригинальная, глубоко выстраданная идея-фикс: Бог есть Время: «Если хотите встретить Бога, обратитесь к Времени! Кого остановить нельзя? Кого напугать нельзя? Кем пренебречь нельзя? Кого одолеть нельзя? Кого пережить нельзя? Кто сильнее всех? Кто прощает или наказывает всех?.. Кто тяжелее или легче всех, кто Вездесущий? Всемогущий Творец? ВРЕМЯ! ВРЕМЯ! Поэтому я убежден, что БОГ – это не что другое как Время!»

Так происходит роковая подмена: время подменяет собой вечность, длительность преходящих состояний материи абсолютизируется; вечность не олицетворяет Бога, а является Его отсутствием. На главный вопрос: почему человек смертен? Дыгало уверенно отвечает - потому, что несовершенен. А когда человек достигнет совершенства, разум не позволит ему оставаться в нынешней хрупкой «малопригодной биологической оболочке», - и тогда люди будут жить столько, сколько будет существовать Время... Остроумный пассаж, но весьма поверхностный, игнорирующий бессмертие души.

Примечательно, как в разговорной дуэли Дыгало и Чудецкая меняются аргументами, - будто отравленными рапирами… их точки зрения сближаются – так умело манипулирует ими автор, приоткрывая свою собственную точку зрения; назовем ее условно одним словом – нео-ницшеанство. Ведь именно Фридрих Ницше провозгласил «смерть Бога» и – как следствие – отмену человека. Интересно отметить, что немецкий философ преодолел сильное влияние Достоевского. Точно так же, как преодолел его, судя по последнему роману, и Александр Потёмкин.

Мания одержимости богатством создает у его героев иллюзию собственной исключительности и безнаказанности. Если Бога нет, то людям всё позволено, - у Достоевского. Если ты сказочно богат, то тебе всё позволено, - в романе Потёмкина. Отсюда девиз: «Человек обязан позволять себе абсолютно всё».

От этой навязчивой, пошлой и вульгарной «шикерии» просто тошнит… Если писатель хотел этого эффекта, он его добился!.. Девальвация ценностей здесь самоочевидна, и она отражает дух времени. Культ вещей пришел на смену культу людей и идей, идолы рынка хотят безраздельно господствовать, стремятся установить свою диктатуру. Неужели автор романа выступает их провозвестником, следовательно, лжепророком? Такое ощущение возникает, и оно, вероятно, не случайно, оно преследует читателя. Ведь почти все персонажи романа, за редким исключением - не герои, а антигерои; это авантюристы, проходимцы и нувориши, вызывающие инстинктивное чувство омерзения и негодования.

Знакомясь с этими маньяками и мошенниками, бандитами, проститутками и убийцами, невольно содрогаешься. Поистине, мировая литература не знала такого скопления негодяев и злодеев. Здесь всё шиворот-навыворот, это мир оборотней, инфернальный, в сущности, мир. Неужели автор становится его медиумом? Ведь герои, как ни отделять их от автора – рупор писателя. Панегирик Химушкина в честь «тирана всех тиранов», обладающего совокупной мощью Карла Великого и Чингисхана, Ивана Грозного и Наполеона, Сталина и Гитлера, - разве это не апология Антихриста?.. А идея «нового вида» в результате трансгенной инженерии и генетических мутаций – разве не путь к его воцарению?

Достоевский ужасался, когда предупреждал: если Бога нет, то всё позволено. Потёмкин как будто совсем не ужасается, а упивается этим утверждением, точнее, отрицанием. Ясно, что писатель-мыслитель выступает здесь как апологет вседозволенности. Воплощает он эту идею порой изощренно, порой грубо… всегда по-разному, но одинаково дерзко, как бы по некоему наитию.

Эта вседозволенность, кажется, переходит все рамки и границы реального мира, простирается в некую запредельность... Или у писателя совсем нет страха Божия?! Или он атеист, закоренелый и убежденный?! Или это лишь его другой, методологический прием – reductio ad absurdum? И не надо читателю на него «уловляться»?.. Чтобы не разбить зеркало, коли рожа грязна и взъерошенная голова чадит (подобно «керосиновой лампе на плечах»), - как делает черный человек в поэме С.Есенина. Ведь лучше умыться и причесаться. И тогда не надо «отменять» человека!..

Да, давно в русской литературе не было автора с таким профетическим пафосом. Откуда сие? Он уличает и обличает, вскрывая гнойники, беспощадно обнажая раны и посыпая их крупной солью… Но, читая в глазах людей «страницы злобы и порока» (вспомним стихотворение Лермонтова «Пророк»), разве провозглашает он чистые учения«правды и любви»? Значит, это пафос лжепророка?.. Ведь герои Потёмкина, точнее, антигерои, разве это люди?! - сущие скоты, черти и чертовки!..

Достоевский всю жизнь метался между утопией и антиутопией. Творчество Потёмкина – антиутопия, под шифром «виртуальная реальность».

Страх перед коммунизмом (у Джорджа Оруэлла, например, и некоторых других антиутопистов) перерос в наше время в страх перед катастрофическими последствиями научно-технической революции и неуправляемого прогресса, который подобен «джину», выпущенному из бутылки; наконец, в страх перед ядерным апокалипсисом. У Потёмкина такого страха как будто совсем нет, его герои декларируют свое бесстрашие. Но коренится оно, увы, не в христианской надежде «нового неба и новой земли», а в попрании святынь и в демоническом нигилизме.

К Потёмкину уместно было примерять эпитет «самый»: самый эрудированный, самый искренний, самый беспощадный («жестокий талант»! – как писали о Достоевском) – и т.д. и т.п. Не пора ли назвать его самым одиозным?!… Диапазон его проблематики почти бесконечен, амплитуда колебаний чрезвычайно велика, фантазия неистощима! Сказать, что рассматриваемый роман пессимистичен, - явно недостаточно. Он, в сущности, мизантропичен. Ведь гуманизм в любом проявлении представляется здесь анахронизмом и просто отметается в сторону. Ницше с его сравнительно робким антихристианствомпросто меркнет перед демонизмом, который обнажается в потёмкинских глубинах...

И нам страшно. Страшно за писателя, который подошел к краю бездны, заглянул в нее и, увидев мерзость, не содрогнулся. Или содрогнулся?! Не от этого ли конвульсии и судороги в сознании и словах его героев? Взять на себя, перестрадать всё это, испытать на своей шкуре - ведь это на пределе человеческих возможностей! Здесь обнажены две крайности, две бездны глядятся друг в друга – мизантропия и самобичевание! Между этими крайностями – огромная амплитуда, и маятник качается мощными рывками, достигая обоих полюсов…

Так вправе ли мы обвинить А. П. Потёмкина в дегуманизации и демонизациилитературы? От столь серьезного, беспощадного обвинения на читательском суде до Страшного Суда, хотелось бы на это надеяться, – бесконечная дистанция, по милости Божией. При условии, конечно, что обвиняемый на эту милость уповает или хотя бы ее взыскует, ищет, надеется.

Как знать, быть может, рассматриваемый роман оправдан и даже является знамением времени, если отнестись к нему, как к предостерегающей антиутопии. Да, персонажи этой новой человеческой трагикомедии «единомысленны» в своем глубоком нигилизме, презрении к людям и роду человеческому. И язык наш не поворачивается повторять рассуждения и эпитеты, к которым они прибегают, чтобы убедить нас: «человек отменяется»… Но не человек отменяется, а отменяются они сами, ибо гнусны в своей, извращенной, античеловеческой сущности, которую мы никак не можем принять за «человеческое, слишком человеческое». Это было бы с нашей стороны духовной капитуляцией. И со стороны самого писателя, который «плоть от плоти» единой человеческой семьи, к какому бы избранному или отверженному клану его не относить, и что бы он сам о себе не думал.

В сущности говоря, приходится заключить: писатель-сатирик дал в романе «Человек отменяется» пощечину всему человечеству. Но разве не для того, чтобы привести его в надлежащее чувство?! Лишь тогда эта «шоковая терапия» имеет смысл, не являясь актом вопиющего литературного вандализма и безоглядной мизантропии.

Итак, мнится нам, Александр Потёмкин (вслед за Василием Розановым) выступает как новоявленный «провокатор христианства». И не только христианства, но и других мировых религий. И провокация эта – надо признать – ему «удалась» (мы берем это слово в кавычки лишь потому, что никакая провокация не удается «во славу» или «на славу»). Подобно чуткому сейсмографу (нервному, на грани срыва!), писатель предупреждает нас о надвигающейся антропологической катастрофе. Заставляя вспомнить о пророческой правоте протоиерея Сергия Булгакова, великого богослова XX века.

КОММЕНТАРИИ

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии