PROINTELLEKT
PROINTELLEKT

Татьяна Касаткина "Священное в повседневном: Двусоставный образ в произведениях Ф.М. Достоевского"

Редактор,  21 сентября в 7:25 0 748

Книга посвящена проблеме авторской позиции в произведениях Ф.М. Достоевского, анализу структуры образа и ее функций в его текстах. Описывается двусоставный образ Достоевского, скрывающий под современным обликом вечный лик, и — главное — конкретные средства и пути создания такого образа. Двусоставный образ одновременно служит средством ориентации в современности и способом воспринимать базовые тексты европейской и русской культуры — Ветхий Завет и Евангелие — без эстетической отстраненности, этически и эмоционально сопричастно, как описание происходящего в данную минуту. Анализ структуры слова персонажа и повествователя, анализ образа, создаваемого Достоевским, позволяет выявить те места, где обнаруживается авторская позиция, не выраженная в прямом дискурсе.

Татьяна Касаткина - доктор филологических наук, зав. отделом теории литературы ИМЛИ РАН, председатель Комиссии по изучению творческого наследия Ф.М. Достоевского Научного совета "История мировой культуры" РАН. 

По словам автора, само искусство «возникает там, где возникает новая религия». Задача художественного образа - «передавать чувственный опыт» того, что «доступно не всем», не всеми пережито. К этой «первоначальной задаче искусства» возвращает читателя Достоевский, считает Т. Касаткина. Он, как и каждый крупный писатель, хочет ни много ни мало «изменить мир». Но делает он это совершенно особенным образом: его метод общения с читателем «не наступающий, а отступающий». В отличие от Л.Н. Толстого, который «сводит путь изменений каждого человека к базовым условиям», «прямо проговаривает свои идеи», Достоевский «считает прямую проповедь неэффективной, она уже всем надоела». «Скажи прямо: вот Христос – и тебя осмеют и обругают», - привела автор книги фразу Достоевского.

Будучи «влюблен в Христа», писатель «хочет нести миру весть о Нем, но имени Его не упоминает» - именно для того, чтобы быть услышанным. Такой «образ отступания» мы находим в библейской экзегезе, которая ведет «от внешнего к внутреннему смыслу». Касаткина выявляет в произведениях Достоевского те места, где обнаруживается авторская позиция, не выраженная в прямом дискурсе; где авторский текст почти незаметно переходит в текст евангельский и наоборот; где Достоевский дает возможность читателю «прочитать слово, которое дает Бог, через вещи». Это и есть «двусоставный образ Достоевского», который «под современным обликом скрывает вечный лик», «одновременно служит средством ориентации в современности и способом воспринимать базовые тексты европейской и русской культуры – Ветхий Завет и Евангелие – без эстетической отстраненности, этически и эмоционально сопричастно, как описание происходящего в данную минуту».

Прибегая к сравнению Достоевского с Л.Н. Толстым, литературовед отметила, что последний призывает к изменению мира через изменение каждого человека. А Достоевский, по ее мнению, исходит из противоположной посылки: «Мы уже в раю, но этого не видим». В черновиках писателя есть вполне радикальное утверждение: «Жизнь есть рай, ключи у нас». Достоевский старается «активировать» эти самые ключи – через поиск и показ «священного в повседневном». И в этом смысле можно сказать, что все книги Достоевского – это «учебник видения и слышания». «Открыть читателю глаза, чтобы он научился различать этот опыт в жизни; научить действовать так, чтобы менять мир вокруг», - вот главная задача Достоевского, как понимает ее автор новой книги. Но есть еще и «сверхзадача» - «научить каждого получать этот опыт и без него, самостоятельно».

Поэтому так непросто читать романы Достоевского. Он писал: «Пусть потрудится читатель», надеясь на сотворчество с читателем. По наблюдениям Татьяны Александровны, у тех, кто «удобно устроился в «насущном видимо-текущем» (это слова Достоевского), его творчество может вызывать даже физическое отвращение. И это понятно: Достоевский «не занимался «срединной зоной» душевности и нравственности, как Толстой; он выталкивает читателя в область духа, а человек к этому не привык, там он не может ничего контролировать…» Поэтому сочинения Достоевского – это лакмусовая бумажка, проявляющая в каждом что-то самое существенное. «И тогда это страшный текст – если вы предпочитаете не смотреть на ту реальность, в которую погружает Достоевский», - считает исследовательница.

"ОШИБКА ГЕРОЯ" КАК ОСОБЫЙ ПРИЕМ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО

Малькольму Джоунсу посвящается

Анатолий Найман в своих воспоминаниях приводит следующий эпизод1. Анна Андреевна Ахматова хвалилась тем, что поймала Достоевского на ошибке: герой романа "Подросток" Аркадий Долгорукий, желая представить Ламберту пример истории, когда бы удовлетворение любовной страсти немедленно влекло за собой отвращение к объекту желания, восклицает: "Знаешь ты историю Ависаги?". Достоевский, говорила Ахматова, перепутал историю Ависаги с историей Фамари (2 Цар 13). Сам Найман, однако, делает примечание, где оговаривает, что, возможно, ошибается вовсе не автор, а его герой. Очевидно, Найман совершенно прав, и все же "ошибка Ахматовой" тоже неслучайна и вскрывает нечто в произведении Достоевского, что никоим образом не характерно для других литературных текстов, ибо Анна Ахматова была все же профессиональным литератором, мастером высочайшего класса и секреты мастерства знала (и чувствовала) недурно.

Это нечто, не характерное для известной Ахматовой литературной техники (а техника всегда служит отражением и выражением - может быть, самым глубоким и адекватным - мировоззрения и мироощущения работающего в ней автора) и появляющееся - очевидно впервые (?) - у Достоевского, - есть допущение "нефиксируемой" ошибки героя, т. е. ошибки, задуманной автором как именно ошибка, но при этом не только не исправляемой, но даже не отмечаемой в качестве таковой никаким способом, привычным читателю2.

Анна Ахматова хвалилась не зря - в академическом Собрании сочинений в 30-ти томах (17, 391) ошибка героя никак не отмечена, и при имени "Ависага" дано примечание, отсылающее именно к эпизоду 3-й Книги Царств, где речь об Ависаге и идет (3 Цар 1, 1-4). Но, однако, когда мне пришлось комментировать роман "Подросток"3, я сразу же отметила в примечании ошибку, ничего не зная тогда о соответствующем наблюдении Ахматовой4. Говорю не для похвальбы, а лишь для констатации того, что эта ошибка отмечается читателем, и полагаю, что на нас с Ахматовой этот читательский ряд далеко не заканчивается.

В истории комментирования произведений Ф. М. Достоевского есть как минимум один фрагмент, широко известный в качестве "ошибки героя". Это место в "Братьях Карамазовых", где Иван цитирует текст 117-го псалма (широко употребляющийся в богослужении), нещадно - и в соответствии со своими идеологическими установками - перевирая его. «И вот столько веков молило человечество с верой и пламенем: "Бо Господи явися нам", столько веков взывало к Нему, что Он, в неизмеримом сострадании своем, возжелал снизойти к молящим» (14, 226).

Иван представляет здесь как призыв и просьбу богооставленного человечества известнейший стих, поющийся на утрени и на самом деле представляющий собой торжество о явлении и вечном соприсутствии человеку Господа: "Бог - Господь, и явися нам" (Пс 117, 27). Этому торжеству, кстати, посвящен весь 117-й псалом, читающийся как своего рода антипоэма о великом инквизиторе, ибо в нем восхваляется вечная благость и милость Господа, утверждается Его незамедлительная действенная помощь в ответ на призыв из тесноты и тьмы, говорится о тщете упования на людей, на князей.

Об искажениях Евангелия от незнания или непонимания Достоевский запишет в черновиках к роману: «ВАЖНЕЙШЕЕ. Помещик цитует из Евангелия и грубо ошибается. Миусов поправляет его и ошибается еще грубее. Даже Ученый ошибается. Никто Евангелия не знает. "Блаженно чрево, носившее тя", - сказал Христос. Это не Христос сказал и т. д. Старец говорит: "Был ученый профессор (Вагнер)". Из Евангелия: "Похвалил господин ловкого грабителя управляющего". "Как же это? Я не понимаю"» (Выделено Достоевским; 15, 206). Полагаю, что именно эта черновая запись стала причиной уверенной констатации в комментариях к 30-томному академическому Собранию сочинений "ошибки героя". То есть комментаторы все же основывались на авторском свидетельстве о должной присутствовать ошибке (хотя и заимствованном из черновиков). Более, насколько мне известно, нигде, отмечая неточности или искажения в цитируемых текстах (наиболее очевидное присутствие ошибки в тексте), комментаторы не отмечают наличие "ошибки героя". И напротив, зачастую исследователи упорно продолжают настаивать на том, что позицию героев Достоевского трудно отделить от авторской позиции даже в тех случаях, когда писатель за пределами художественных произведений ясно выражал свое несогласие с тем или иным воззрением в прямых высказываниях от первого лица5.

Между тем в условиях так называемой "полифонии", т. е. присутствия в тексте полноценных голосов героев, не редуцированных прямыми авторскими оценками (что соблюдается Достоевским даже в том случае, когда сам герой прямо и недвусмысленно оценен согласным хором персонажей, как, например, Ракитин или Лужин), вне "завершающего" авторского слова (вне вообще присутствия голоса всеведущего автора по крайней мере в четырех из пяти великих романов и при наличии повествователя - фигуры, неоднократно заявленной у Достоевского как менее компетентная, чем действующие лица; характерно, что именно этой фигуре и передаются все оценки, тогда как изображение ряда сцен дается, как это неоднократно отмечалось, в видении всеведущего автора6), так вот, в означенных условиях "ошибка героя" становится чрезвычайно значимым приемом, позволяющим автору не только показать неправду героя, но и продемонстрировать способ искажения истины в присущем ему миропонимании. Как я уже говорила и как постаралась показать в своей последней книге7, герой Достоевского всегда говорит "на фоне"- в общем случае, на фоне полнозначного слова - и, конечно, наиболее очевидны вносимые им искажения должны быть на фоне цитаты, предполагаемой известной читателю.

Достоевский начинает отрабатывать прием "ошибки героя" при работе над "Бесами", но, кажется, в этом романе все задуманные "ошибки героя" остаются в черновиках (особенно в этом смысле необходимо обратить внимание на знаменитые "Фантастические страницы"). Этот роман, впрочем, в плане существования в нем указанного приема, требует отдельного изучения. Однако кое в чем он нам может помочь уже сейчас.

Комментируя единственную до сих пор отмеченную "ошибку героя", В. Е. Ветловская пишет: "Возможно, ошибка Ивана служит средством характеристики этого героя, указывая на нетвердое знание того, что Иван в своей речи опровергает" (Выделено мной - Т. К.; 15,557). Роман "Бесы", на мой взгляд, предельно наглядно показывает: Достоевский не вводит в свой текст никаких существенных приемов в целях характеристики какого-либо персонажа. Это прерогатива того реализма, который, по Достоевскому, "мелко плавает". В произведениях Достоевского, напротив, так сказать, характеристика персонажа (его социальный статус, образовательный ценз и т. д.) служит оправданием для введения того или иного приема с совершенно иной, иного плана, целью. Например, французская речь как составляющая образа Степана Трофимовича. Полагаю, Степан Трофимович говорит по-французски в тех случаях (или, по крайней мере, ради этих-то случаев и существует его навязчивый французский язык), когда русский текст, русские слова, не выражают в точности скрытой за обиходным диалогом мысли, которую нужно выразить автору.

Вот, на мой взгляд, неотразимый пример. В главе "Последнее странствование Степана Трофимовича" к нему пристает с назойливыми вопросами встретившийся Анисим: "- Уж не к нам ли в Спасов-с? - Да, я в Спасов. II me semble que tout le monde va a Spassof..." (10,487). Предложенный перевод: "Мне кажется, что все направляются в Спасов..." Однако буквальное значение французской фразы: "Весь мир идет в Спасов", что не только гораздо нагляднее представляет идею, развиваемую героем (и автором) на заключительных страницах романа: весь мир движется к спасению и в объятия своего Спасителя, но и как прямая цитата соотносится с чрезвычайно важным для этой главы местом Евангелия от Иоанна: "(...) весь мир идет за Ним" (Ин 12, 19).

Чтобы не показалось, что пример единичный, - вот фраза из французского текста с предыдущей страницы, буквально предваряющая констатацию шествия мира к спасению. Софья Матвеевна обращается к Степану Трофимовичу: "Не пожелаете ли приобрести?", поднося ему книги с вытесненным на переплете крестом. Видя крест на переплете, Степан Трофимович отвечает: "Eh... mais je crois que c'est l'Evangile; с величайшим удовольствием..." (10, 486). Предложенный (совершенно справедливо, как, впрочем, и в предыдущем случае) перевод: "Э... да это, кажется, Евангелие". Однако буквальное значение фразы: "... но я верую, что это Евангелие (еще буквальнее: но я верую, что это благая весть)". Смысл эпизода, таким образом, заключается в исповедании героем Креста как благой вести.

Итак, введение любого приема Достоевским всегда имеет более существенную цель, нежели характеристика персонажа. Причем, как мне на данный момент представляется, в двух романах, где прием "ошибка героя" представлен достаточно широко: в "Подростке" и в "Братьях Карамазовых" - это не одна и та же цель.

В "Подростке" этот прием употребляется для демонстрации весьма непростой мысли: герой неизменно совершает ошибку там, где только что упрекал других в промахе. Так историю Ависаги с историей Фамари Аркадий путает сразу же после того, как упрекнул Ламберта в невежестве. В романе есть особенно показательный случай (где, кстати, читателю дана прямая подсказка, прием, так сказать, продемонстрирован наглядно, ибо ошибка исправлена до ее совершения самим героем). Аркадий указывает Лизе, что она говорит "их" вместо "его" применительно к одному лицу: "Это ты про Васина говоришь их, Лиза? Надо сказать его, а не их. Извини, сестра, что я поправляю, но мне горько, что воспитанием твоим, кажется, совсем пренебрегли" (Выделено Достоевским, 13, 84) - и вскоре, при следующем же своем появлении в доме матери, сам ошибается, войдя вместе с Олей, разыскивающей Версилова: "Я тут ни при чем, - поспешил я отмахнуться и стал в сторонке, - я встретил эту особу лишь у ворот; она вас разыскивала, и никто не мог ей указать. Я же по собственному делу, которое буду иметь удовольствие объяснить после них..." (Выделено мной. - Т. К.; 13, 131).

То есть в "Подростке" целью приема является продемонстрировать нечто, имеющее самое непосредственное отношение к идее двойника и двойничества - одной из существеннейших идей в романе: человек вообще замечает и критикует в других именно собственные промахи (огрехи, грехи; грех по-гречески - йцартСа - от йцартожо - ошибаться, промахиваться, не попадать")8.

Цель введения приема в "Братьях Карамазовых", как мне представляется на этой стадии исследования, - зафиксировать искажение истины в речи героя и указать направление этого искажения. То есть, соответственно, определить истинную цель речи героя".

Касаткина Татьяна. Священное в повседневном: Двусоставный образ в произведениях Ф.М. Достоевского. — М.: ИМЛИ РАН, 2015. — 528 с. + 1 вкл.

КОММЕНТАРИИ

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии