PROINTELLEKT
PROINTELLEKT

Константы и вариации художественного мира Александра Потемкина

Доктор философских наук Светлана Семёнова о романе Александра Потёмкина "Кабала"

Светлана Семёнова,  11 декабря в 8:34 0 1013

«Кабала» уже восьмой роман Александра Потемкина, и эта художественная вселенная создана им всего за восемь лет – поразительная творческая мощь! На наших глазах в литературе возник  уникальный сюрреально-поэтический материк Потемкина.  На этой новой  земле нас поразит ярко  своеобразный духовный ландшафт, до того невиданный центральный герой, виртуал, явленный, начиная с Андрея Иверова (роман «Изгой»), характерные типы мономанов, толпа колоритных  больших и малых современных хищников, артистичных мошенников и плутов…

Распаленные умственные  страсти разверзаются здесь  вокруг нескольких основных тем. Это и парадокс человека, кричащие противоречия и экстремы его природы, принципиальные сомнения в его  бытийственной состоятельности, проектирование путей выхода из нынешнего тупика к новой, более совершенной природе. Это и судьбы России, порча, сидящая в глубине клеток ее бюрократии, новые потребительские идолы,  разгул низменных инстинктов и соблазнов, деградация национального характера. Соотношение национального и общечеловеческого –  как и куда  плыть?… Тут гуляет и искус новой религиозной установки, временами сопрягающей полюса божественного и демонического, но всегда самоопорно-сверхчеловеческой…

И глаголет этот материк о себе, посылая волны  творческого сообщения  в мир, в своем, повышенно энергетически заряженном тоне и стиле. Демонстрирует  широкий диапазон художественных приемов – от темпераментного потока сознания, вихря идей и видений, философски акцентных эпизодов, эмоциональных лейтмотивов   до  острого живописания  атмосферы времени и его расплодившихся типов, до сатирических зарисовок и стяженно гротесковых сцен… Образное оснащение  этого послания каждый раз точно адекватно предмету изображения. Каких только нет тут регистров художественного высказывания!  Мы встретим и тонкости метафизического размышления, и афористически точные схватывания социальной и национальной типологии, и оригинальную эксплуатацию выразительных ресурсов современного гламура и глянца, и сверхэкспрессивную черную  поэтику измывательства и ужаса. И, прямо со сковородочки, реалии, приметы сугубо современного мышления и языка с самыми свеженькими изюминками… А насколько виртуозно удаются писателю концовки его вещей, концентрирующие в себе некое глубинное авторское разрешение тех коллизий, которые он сплел в своем очередном произведении!..

Перейдем однако конкретно к «Кабале». Трое его основных персонажей: Петр Петрович Парфенчиков, изощренный поклонник, философ и гимнослагатель-поэт маковой головки и открываемых ею психоделических горизонтов, Леонид Иванович Ефимкин, маниакально сосредоточенный на цели обогащения и власти,  Григорий Семенович Помешкин, исступленно влюбленный в самого себя и ненавидящий всё остальное человечество, – каждый во власти одной всепоглощающей страсти. Во всех своих произведениях Потемкин вообще склонен к исследованию человеческих страстей, к фиксации мелькающих перед взором наблюдателя  их носителей, к  типологизации характеров,  построению неких психологических теорем. Тут же вспоминаются близкие по методу  французские моралисты ХYII века. Потемкину близок и трезво-безочарованный, порой безнадежный диагноз человека как у Лабрюейра и Ларошфуко, их ирония в отношении возможностей его разума, с  оценкой себялюбия  как той основной оси, на которой  крутятся человеческие чувства,  реакции и дела. Правда, персонажи Александра Потемкина, захваченные той или иной  пассионарно гипертрофированной односторонностью, носители некоего гигантского умственного и эмоционального флюса – это уже создания пост-достоевской и пост-ницшевской эпохи, и в их маниях  сквозит своя  метафизика.

Начнем с тридцатилетнего Помешкина, жителя небольшого сибирского городка Кан, через кого вся тройка героев мотивированно стягивается в некое сюжетное созвездие. Это, казалось бы, банальный тип обочинного провинциального чудака, который и среднюю школу не дотянул до конца, а для жизненной мелочишки сторожит мост через  местную речку. Но не тут-то было: читает он какие-то «подозрительные книжки», непрерывно занят восторгом в отношении самого себя, переходящим в частые оргиастические пики перед зеркалом, а также наблюдением  за жителями Кана.  Асмодей в «Хромом бесе» Лесажа поднимает крыши домов и обнажает за приличествующим лицемерием людей всю изнаночную истину их жизни,  корыстные мотивы их поведения, пошлость ума, разврат сердец и нравов… Помешкин добивается того же при помощи мощнейшего бинокля.   Ведет он при этом  нечто вроде досье на своих визуальных «клиентов», заполняя его описанием  подсмотренных сцен, фотографиями и даже записями разговоров (научился считывать с губ).

Для чего? Выясняется, что этот невзрачный человечек, замечательно внешне представленный автором (тут и «короткий манчжурский нос», и «оттопыренные уши»,  и «россыпь мелкой перхоти» на плечах, и руки в «пятнах экземы»…), любующийся своей уникальной персоной как перлом создания, ласкающий себя в размышлении и упоенных физических действиях, жгуче ненавидит при этом всех остальных людей, этих жалких, недостойных животных, падких на низменных материальные ценности, злобных, двуличных существ…  Вот он каждый день и наяривает себя на брезгливую, отторгающую эмоцию, стремится «на наглядных примерах убедиться в беспредельной человеческой низости» и документирует свое  на  род людской «обвинительное заключение».

Впрочем, если искать еще невольных, но органически-точных перекличек, что собственно всегда обогащает читательское поле авторских смыслов, то именно Помешкин временами буквально напоминает некоторых героев Андрея Платонова. Тут и его страсть к подглядыванию за чужими жизнями и занесению в тетради усмотренного, и его ласковое отношение к старому полуразрушенному, пустому дому, с чердака которого он и ведет свое наблюдение,  к этому «единственному другу», забвенному всеми, как и он сам… 

А в последнее время особое его внимание привлекают два объекта наблюдения. Первый – странного, отрешенного вида тип, только что прибывший в город, кто поселился в доме умершей бабки Фатеевой, где он упорно почему-то  занят перекапыванием огорода. Это и есть Петр Парфенчиков, с кем мы уже основательно познакомились по большой предыдущей главе, открывающей  роман, и явился он сюда сам выращивать свою божественную травку.   Второй же – Леонид Ефимкин, недавно назначенный на должность инспектор рыбнадзора, неистово-хищные «художества» которого еще  ждут читателя впереди.

Парфенчиков, изливающий свои состояния и видения то изнутри, от «я», то отстраненно, в третьем лице, (занимают они значительную часть романа), уже три года как сделал для себя радикально новый выбор: до того он  неистово ловил призрак шикарной, столичной жизни, льстящей всем его чувственным рецепторам, прокутил состояние  родителей, а тут случайно встретившись со своим будущим кумиром –  маковой головкой, открыл в нем «роскошное удобрение, с помощью которого зреют плоды воспаленного разума». В неподозреваемых до того «расщелинах собственного разума» раскупорил он  мощнейший творческий потенциал фантазий и прозрений, выхода в виртуальные ситуации, проигрывающие  и образные  концентраты нынешней реальности, вплоть до тюрьмы, куда доходят жестоко-гротескные манипуляции с голосами на выборах, и  утопические картинки  преображенной Москвы… То, к чему рвутся сокровенные герои Потемкина, к высшей всемогущей природе, к безбрежному расширению своих возможностей, в данном случае реализуется лишь иллюзорно-психически – в разогретом наркотиком галлюцинаторно  ярком переживании, чреватом однако активизацией философского и проективного мышления.

Именно в этом качестве – в одном лице проектанта и испытателя наиболее удачного варианта совершенствования природы людей, и, прежде всего русских, он  интересен и  некому являющемуся к нему обычно в кульминации его опийного  опьянения, профессору Кошмарову, «модулятору нового времени», великому экспериментатору над родом людским. Кстати, сам выбор имен у Потемкина всегда тщательно продуман, как и их внешний вид. Тот же профессор, претендующий на роль в чем-то аналогичную другим знаменитым  литературным «инфернальным» инкарнациям, рисуется  невысоким, лысоватым «невзрачным очкариком», «с выпуклым морщинистым лбом и ярко-синими прожилками на крупном пунцовом носу». В некотором роде как внешне пошленький, в обтянутых брючках в клеточку черт Ивана Карамазова,  сей  Кошмаров –  тень, порождение самого Парфенчикова, точнее его сознания, причем его наиболее интеллектуальной, предельно разогретой опиатами фракции, где громоздятся разного рода космологические,  физические, богословские, этнические, экономические и прочие познания, любопытные сведения,  которыми он щедро делится на страницах «Кабалы». И не только познания, но и  конкретные планы, готовые рецепты преобразования русского человека.

Начальный рецепт - инъекция нового «хромосомного купажа», содержащего добавку в русскую кровь  десяти  процентов немецкой и еврейской «генетической закваски» (первый компонент, затем увеличенный до пятнадцати процентов, призван придать «организованность» и «правовую дисциплину», второй – «предприимчивость и  рачительность»)  и пяти процентов грузинской (для улучшения внешности, усиления «эмоциональности и жизнелюбия»). Результат  первых двух инъекций, сначала  с немецкой примесью, потом с еврейской  и, наконец, чисто русский контрольный вариант  остроумно выливается в романе в три варианта одного и того же эпизода из жизни и службы Парфенчикова, виртуально перевоплотившегося  в сотрудника петербургской фирмы по производству судов, где в тонких деталях  наглядно демонстрируются этнопсихологические особенности реакций и поведения генетически обогащенного и исходного вариантов. Затем уколы  превратятся в более удобную нанапилюлю, опробование которой решено начинать с жителей Кана (причем без всякого их ведома).

В  проект втягивается и Помешкин – познакомился он с Парфенчиковым и тоже подсел на кукнар (мак – на пушту). И вот оба они, точнее трое (включая  Кошмарова) со всех сторон  обдумывают этот проект, изощряются в фантазиях, расширяют его рамки. Тут и  евгенические подходы, могущие улучшить в заданном направлении российскую и вообще человеческую породу. И  надежда на генетические манипуляции, выращивание человека с драгоценно-жизнестойкими качествами  крысы и принципиально меньшего объёма.  И горизонты биоинженерии, созидающей разум компьютерного совершенства, а тело с «использованием вечных, сверхпрочных материалов»… И наконец, мечта приблизиться к существу «вездесущему, похожему на Господа Бога, а в какой-то момент» стать «самим Богом»…

Еще на первой стадии предполагаемой реализации проекта Помешкин сразу же вносит в него особо яростные селекционные задания. Себя, могущего обрести высшие магические способности, он заранее  драпирует в мантию грозного судии – в жутких картинных грёзах этот великий очиститель мира от скверны  проходит с огнем и мечом  для начала по канцам, разметая, изощренно издеваясь и уничтожая подавляющее их большинство. «О моей ненависти будут слагать легенды, - захлебывается он от страстного предвосхищения. - Количество жертв меня не пугает. Дайте таблетку Кошмарова и сами убедитесь, на что способен Григорий Помешкин». Собственно сам человек видится чаще всего лишь «биокирпичиком», идущим в переплавку для будущего Человекобога, «материалом для строительства Ему (Богу – С.С.) подобного», то есть гомо сапиенс тоже пожирается огнем  рукотворного тотального эволюционного отбора.

Вот тут-то и свивается оглушительное и саморазрушительное противоречие такой преобразовательной установки. Недаром главный идеолог Кошмаров заводит дискуссию на тему Христовой заповеди, данной  в Нагорной проповеди, где Он подвигает род людской к невместимо-великому дерзновению: «Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный».  Каким светом надежды на всеобщее спасение озаряет нас  это утверждение Христа-Богочеловека, соединившего в Себе при воплощении обе природы, Божественную и человеческую, явив тем самым возможность их взаимного, синергического действия.

А каким предстает Бог любви и милосердия, призывающий род людской творить Дела, которые Он творил на Земле: исцелять, утишать смертоносные  природные стихии, воскрешать, истреблять «последнего врага – смерть», в  измышлениях Кошмарова? Отталкиваясь от крайне извращенного им апофатического представления о Боге, сей химерический профессор разворачивает такую «глубокомысленную» софистику: «А если Он не тот и не этот, и никакой вообще, то как мы все или я один должны стремиться стать такими же, как Он? <…> Таким я могу стать лишь после полного истления, когда даже кости превратятся в земную пыль. <…> Чем больше нас умирает, тем мощнее Он сам. Когда священные тексты призывают стать такими, как Он, нас предупреждают, чтобы мы сохранили в себе смертность. Иначе Он не сможет быть совершенным, потому что Его совершенство создается массивом человеческого материала. Тогда получается, что Он не жизнь, а смерть!  Создавая нас, Он по крупицам, по крохам способен собирать серое вещество, чтобы обогащать и совершенствовать самого Себя». Из такого «богословского»    нонсенса вылезает какой-то грандиозный  космический упырь, который питается нашими жизнями и высшими духовными, творческими достижениями земных гениев, и кому необходимы жертвы наших смертей (?!) Всё искажается до наоборот и наполняется вместо любви совсем другой  преобладающей эмоцией – ненавистью, а вместо милосердия,  спасения и преображения каждой личности, каким бы страшным искажениям ни подверглась она в условиях падшего, смертного бытия,  -  духом кары и селекции.

Другая, более глубокая логика жизнеутверждения и любовно-солидарного восхождения к высшей природе понимает: или все или никто.  Более сильные, бессердечные, но умелые, завладевшие «золотым ключиком» к тайнам направленных метаморфоз, сначала уничтожат слабых и недостойных (а кто тут оценщик и судья, очередной Помешкин, что ли?), потом возьмутся друг за друга – среди них тоже выстроятся свои ранги и противоречия, взаимные неудовольствия и счеты с фатальными друг для друга последствиями… Разве что один, последний, вскарабкается на мировую гекатомбу из трупов и костей (апофеозу ненависти и селекции) – параноидальная мечта в духе того же Помешкина, но долго ли он там, на этой зловонной вершине, протянет?..

Уф, перейдем из области всех этих метафизических и сюрреальных завихрений и фантазмов в достаточно реалистическую струю романа, связанную с образом Ефимкина, недавнего мента.  Выгнали его с треском из милиции за наивную честность, а сейчас устроился он инспектором рыбнадзора в Кане, но уже не просто с решимостью жить по законам нынешнего времени, но стать его хозяином, настоящей акулой, готовой заглотать исключительно себе в ненасытную утробу максимум материальных ценностей и власти. В талантливых, живых, забавных и гротескных, а моментами чёрнушно-зловещих эпизодах и картинках,  выстраивается эта сюжетная линия романа.  Внутренний монолог героя вводит читателя  в душу достаточно примитивного и грубого стяжателя,  объятого «одной, но пламенной страстью», вытеснившей всё, даже «основной инстинкт». Что только не прокручивается там: и въедливые расчеты, и потоком рвущиеся к реализации хитроумные идеи и планы, и разжигание в себе всё новых аппетитов, накачка самого себя, активизация  ресурсов виртуозного вымогателя, меняющего свою стратегию в зависимости от того, кого обрабатывает, не гнушаясь самыми запредельно-жестокими методами… 

И таки здесь, на региональном уровне, удалось ему многое.  Включившись в коррупционную властительную сеть, он подмял под себя  всё рыбхозяйство, а  получив право давать разрешение на бизнес в город, насел на него неотрываемым кровососом, устроил и целую рейдерскую команду и насосал уже немалые миллионы… Однако, сохраняемый им баланс фантазии и расчета, горячего нерва и холодной головы, драйва и осторожности пошатнула его неутолимая корыстолюбивая и честолюбивая страсть, гоголевский мечтательный захлёб – всё больше и больше,  выше и выше, в первые места рейтинга  самых богатых людей страны, «в мир безграничной власти»!.. Но, как говорят французы, «на всякого хитреца хитрец с половиной».

И прибыв в Москву, купить себе для начала место федерального зам. министра, он попадает в мягкие, но властные объятья блистательно обрисованных писателем героев-авантюристов с аристократическими замашками, Михаила  Картузова и его помощницы, роскошной и умной Яны (вспомним Яну Врубельскую из «Игрока», возможно это та же Яна – Потемкин любит тонкие переклички из разных мест своего художественного материка). Столь эффективно-жесткий и осмотрительный в сибирских условиях, Ефимкин попадается на изящных столичных маэстро, виртуозно  воплощающих актуальный афоризм «всем всё позволено, если игра красиво обставлена».  Ах, как красиво, уверенно и артистично действуют они, раз-два, не давая опомниться жертве, ведая точные психологические клавиши, на которые надо нажимать! Быстро-быстро, без крови, издевательств и ужасов (чем был усеян путь к обогащению того же сибирского давилы), одним искусством тонкого обмана, подготовленных мизансцен-ловушек осуществляют головокружительную операцию, вынув из кармана Ефимкина львиную долю его миллионов.

Далее мы узнаем о Ефимкине  лишь  из наблюдений Помешкина, и только то, что вернулся он из Москвы весь помятый и опущенный и внешне, и внутренне. Да еще, что именно его предназначают в одного из первых кандидатов на трансформацию нанапилюлей. Тем самым проблескивает здесь уже другой, не селекционный, а преображающий вариант работы со злом. Оправдывается выбор одного из эпиграфов к роману: «Наши пороки лишь извращенные добродетели» (Федоров). Да, пороки, зло направленная воля обычно концентрируют в себе  энергетически особенно мощный психический потенциал; изолировать и уничтожать  злые силы, существа, людей – значит, терять этот потенциал, вместо того чтобы перенаправить на дело благое.

Вернемся однако к основной сюжетной линии, где Парфенчиков, умственно возбужденный  рассуждениями Кошмарова о Боге, решает подарить Ему для обогащения в качестве лично незаинтересованной, добровольной жертвы «мутационный коктейль своего отпрыска», причем произвести зачатие в состоянии сильнейшего наркотического опьянения, в надежде, что на свет может появиться существо особое и генетически перспективное. В качестве лона для вынашивания такого потенциального чуда-юда он избирает молодую продавщицу-хромоножку,  забитую, несколько убогую, но добрую Катю Лоскуткину, даря ей значительную сумму из найденного им  денежного клада на огороде  старухи Фатеевой.  Правда, ничего сугубо мужского у него так и не получилось -  ниже пояса ответственный орган  уже давно не подавал признаков жизни,  вся страсть и восторг, вся сила ушли в психоделические феерии, в зашкаливающий градус интенсивности чувств в мире виртуально-воображаемом.

Но Катя избирается первой подопытной для нанапилюли, и эффект ее оказывается поразительным, молодая женщина неожиданно оснащается совершенно новым, социально ответственным характером: она полна энергии, готова немедленно действовать, пробиваться к достойной жизни, утверждать человеческие права. Сцена поездки Лоскуткиной из Кана в деревню, к  старой травнице и целительнице  (дабы самой исправить свой физический дефект и  открыть фитофирму, большое собственное дело сибирского размаха на  деньги Парфенчикова), столкновение европейских реакций и поведения преображенной Кати  и окружающих ее людей,  заскорузлой  дорожно-милицейской действительности – одна из самых выразительных и забавно бурлескных в романе. 

И если она в «Эпилоге» к роману в облике очаровательной, уверенной в себе молодой женщины, элегантно одетой, простучит на изящных шпильках из «Националя» к парадному подъезду Государственной Думы, с лайковой папкой подмышкой, где лежит ее проект «Расширение посадок лекарственных растений до 2020 года в Сибирском Федеральном округе», то ее «пигмалионов» ждет совсем иная участь. И разворачивается она в ударной финальной главе «Ирония бытия» (вообще надо отметить удачное структурирование романа по частям, носящим  свежие, интригующие названия).

Парфенчиков и Помешкин, накачивая себя ложками молотого мака, ждут появления Кошмарова. В качестве гонорара после первого успешного опыта внедрения рукгена («рукотворная генетика» - придуманная ими аббревиатура для нанопилюли), и, не отказываясь от участия в дальнейших опытах по выведению россиян в интеллектуальные лидеры мира, лично себе они хотят попросить у него «нанапилюлю вечного кайфа», русмак («русский мак»), – так чтобы всем существом, каждой своей клеточкой остаться навсегда  в упоительном «мире грез и фантазий». При этом  Парфенчикову приходит в голову попробовать на самом Кошмарове рукген, для чего по образцу опыта с Лоскуткиной они покупают вкусный пирог и помещают пилюлю в кусок для Кошмарова. Что тот сразу же просекает и решает наказать их за самоволие, дав такую сильную пилюлю, которая приведет их на несколько лет в «принудительную психушку», а он за ними понаблюдает в моменты просветления и решит их дальнейшую судьбу. Такова мотивировка особо сокрушительного действия на этот раз этих таблеток, запитых кукнаром: «божественный кайф», невиданный «удар колдовской, пьянящей стихии», исключительно восторженный «подъем духа»,  ощущение «погружения в нирвану вечности»…

 Дело явно идет к выключению героев из жизни, и сопровождается этот  исход под аккомпанимент замечательно тонко затканных в этот эпизод размышлений Помешкина – и рождается здесь своего рода  философский бриллиант романа. Наш метафизический герой, уже проглотив ложку-другую кукнара, глядя на засохшие пятна собственной спермы, разбросанные там-сям по дому, ставит себе вопрос: «Это дети Сущие или НеСущие»? И если тут еще возможет ответ: «Потенциально Сущие». То в отношении себя и всего мира, сомнение неизбывно, тем более когда так мощно раскаляется лампочка мозга –  в  прозрении постоянной пульсации всего живого между Сущим и Несущим, между бытием и небытием: «то ты есть, то ты не есть, и никак невозможно установить: ты – это ты, а даже неизвестно, кто. То Григорий Помешкин, то Никто Никакой!». Именно  на головокружительных качелях этой «прекрасной игры между Сущим и НеСущим, между тобой и не тобой, наваждением и просветлением», где «нет грани между тем, что есть, и тем, чего нет», которую ему так остро открыло «великое растение», ему и хочется пребывать вовеки. А вот уже и Парфенчиков подхватывает мысли товарища, правда, независимо от него и со своего боку, в очередном  воспрении вникая на этот раз в нерасцепляемую диалектику перехода вещей и понятий в свою противоположность: «Жизнь – это минус, потому что имеет конец. Смерть – тоже минус, потому что не  имеет конца. Время постоянно сопровождают три знака: минус – всё прошедшее, плюс – нечто будущее, и плюс с минусом – каждый раз всё настоящее».

Вспомним, что уже первые философы, дошедшие до нашего знания, утверждали истину, со временем ставшую достаточно расхожей: жизнь есть сон, жизнь есть смерть – в самое текстуру нынешней  жизни неразрывно входит смертная нить, смертная интенция, смертная энтелехия. Бытие проскваживает небытием, всё оно – в прорехах небытия. Эта пунктирность человеческой жизни, прореженность его бытия небытием, сторожащим из всех щелей, – одна из первых загвоздок души и ума человека разумного, первые буквы его самосознания.  

У героев «Кабалы» их Гипнос, навевающий сладкие иллюзорные сны, их психоделический бог, «властитель мира и интеллекта» – маковая головка, не просто анестезирует  глубинную рану человека смертного, но выводит, пусть на  время, в фантомальные пространства ликующей полноты бытия. И незаметно, безболезненно уводит из него, как это и происходит  здесь. Оба героя в состоянии уже за-предельном и бесчувственном; Помешкин, проглотивший с таблеткой Кошмарова в два раза меньше кукнара, чем Парфенчиков, пытаясь на пластом лежащем на полу уже неузнаваемом им человеке проверить, насколько глубоко вышел он в «НеСущую ипостась», зажигает кусок газеты между его пальцами и ложится рядом. И когда огонь уже охватывает обоих, Помешкин, не ощущая никакой боли, еще наслаждается «своим необыкновенным состоянием», «терпеливо дожидаясь ослепительного, магического перевоплощения…».

На мой взгляд, в этом романе, в отличие от более радикального «Человека отменяется», Потемкин из всех проектов трансформации человека в лице Катерины Лоскуткиной торжествует достаточно трезво-срединный вариант, довольствующийся европейскими мерками моральности и законности – пестовать более честного, эффективного гражданина, служащего и своему благосостоянию, и отечеству. Надежды здесь полагаются не столько на социально-политические сдвиги, сколько на науку - генетику и евгенику... «Сочинение для самого себя» - так вызывающе объявляет себя  последний роман Потемкина. Ну что ж, его можно рассмотреть и как авторскую ментальную психодраму, выплеснувшуюся впечатляющим ворохом мечтаний и фантазий, эвристических вопрошаний, разнообразных поисковых идей и проектов, а потому не лишенных плодотворных  противоречий.  Художественно эта психодрама темпераментно проигрывается в системе персонажей и ситуаций, сюжетных линий и коллизий, образных средств, среди которых выделяются яркие лейтмотивы, прошивающие и стройно стягивающие романную ткань,  изощренные и броские сравнения, излюбленный троп писателя…  Не забудем и изживание человеческой ярости, компенсацию и сверхкомпенсацию жизненных обид и провалов, скрытых комплексов, неизбежных в самой удачной жизни и самом  выдающемся и талантливом человеке – демиургическую самотерапию, что  присутствует во всякой психодраме…

Вообще в связи с вновь объявившимся материком Потемкина раздаются гласы удивления и восторга, ставятся и вопросы... И один из них о дефиците любви, о переизбытке  чувств непрязни к другому человеку и брезгливо-осуждающего отторжения от него, о склонности нагромождать слишком жестокие сцены издевательств над ним, эксплуатировать садистский «эрос деградации, эрос падения», по выражению философа Бориса Вышеславцева (вспомним предыдущий роман «Человек отменяется»)… Итак, существует ли в романном мире писателя любовь?  Да, в нем  нет эроса  Афродиты Небесной, эроса преображенного, стремящегося в духе платоновского «Пира» и «Федра» к вечной небесной красоте или в духе соловьевского «Смысла любви» -  к творчеству новой, бессмертной личности у всех.  Но  есть эрос Афродиты Пандемос, Афродиты Площадной, низменный и вульгарный. Он во всех произведениях Потемкина, в том числе как примета времени (концентрат его в романе «Мания»), да и здесь, в «Кабале» -  в виртуальном влечении Парфенчикова к женской груди (фетишистское «pars pro toto», «часть вместо целого») или в такой же виртуальной сцене посещения им суперэлитного борделя (с примесью великолепной сексуальной сатиры). Меньше всего героев Потемкина посещает любовь-филия, дружеская, сердечная, расположенная к ближним, и уж вовсе почти отсутствует любовь-агапэ (кроме романа «Изгой»), милосердная, не ищущая своего,  направленная на любого ближнего – самого убогого, неприятного и даже отталкивающего. Ее сравнивают  с любовью Бога к Своему творению, сколь бы падшим и озлобленным оно ни было.

Зато полным полно того «всепоглощающего аффекта», по выражению Спинозы, стоящего выше всего, выше всех привязанностей и страхов,  каким является переосмысленное им схоластическое понятие «интеллектуальной любви к Богу» («amor Dei intellectualis»), этом центральном пункте его «Этики». Речь идет о неистовом любовном чувстве, обращенном к глубинам бытия, к тайнам природы (равной для Спинозы Богу), энтузиазм познания самого себя, сущности вещей, энтузиазм овладения миром, страстная вперенность в мысль философскую, метафизическую, научную… Похоже, что это главный любовный конек и автора, и  многих его персонажей, искупающий   шатания и блуждания его героев.

 

 

КОММЕНТАРИИ

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии